В самом центре Чарминстера, неподалеку от рынка, находился магазин, в котором раньше была передвижная библиотека Ленгланда и продавались писчебумажные принадлежности; дела предприятия шли очень скверно, и в результате помещение стали сдавать на небольшой срок для самых разных надобностей – например, под слет бойскаутов, под избирательный участок, под распродажи, которые устраивались всевозможными благотворительными организациями, процветавшими здесь. У этого помещения и остановился сейчас Стефен.
– Вот мы и пришли. Это, конечно, не бог весть что, но сойдет. Подходящие стены, а также есть стол и стул для вас. Пройдемте во двор. Там стоит ручная тележка.
Через пять минут, взявшись каждый за ручку и толкая перед собой тележку, они направились пустынным кружным путем к Мемориальному залу. Чарминстер, именовавшийся городом только потому, что там имелся собор, на самом деле был большим селом, жители которого рано укладывались спать. В этот час улицы были почти пусты, и Стефен порадовался тому, что их экспедиция осталась незамеченной. Не прошло и двадцати минут, как они вынесли панно из зала, погрузили их на тележку, и Стефен, убедившись, что лак просох, набросил на холсты кусок мешковины. Затем он закрыл дверь, считая, что этот акт вежливости будет должным образом оценен комиссией, и привинтил засов с замком на прежнее место.
Соблюдая необходимую осторожность, Стефен и Мэддокс направились к рыночной площади; вскоре они добрались до заведения Ленгланда, разгрузили тележку и внесли панно в пустое помещение. Затем закрыли все ставни и принялись развешивать картины. Одну из них – «Насилие над миром» – Стефен поместил в витрине; вторую – «Это ты, Армагеддон!» – как раз напротив входа; остальные три панно были развешены в большой комнате, где раньше помещалась библиотека. Это оказалось делом нелегким: рамы были тяжелые, и их приходилось подвешивать на проволоке, но часов около девяти все было кончено, и Стефен остался доволен результатом. Он повернулся к своему помощнику:
– Ну, как?
Сосредоточенно нахмурившись, молодой Мэддокс сказал:
– Вы знаете, что я всегда был высокого мнения о ваших работах. Но честное слово, эти панно превосходят все, что вы до сих пор создали. Это потрясающе… Я прямо ошеломлен.
– Значит, вы не возражаете провести в их обществе недельки две?
– Конечно нет. Это будет… даже интересно. – Он помолчал. – Дядюшка их не видел?
– Нет. А почему вы спрашиваете?
– Я просто думаю, мистер Десмонд… Едва ли он посоветовал бы вам выставлять их в Чарминстере.
– Черт возьми, Торп, но именно в Чарминстере я и должен их показывать. А почему, собственно, нет?
– Видите ли, сэр… это маленький, захудалый городишко. Ручаюсь, что здесь не способны отличить произведение искусства от репы.
Молодой Мэддокс неспроста затеял этот разговор. Стефен ждал, что будет дальше.
– Если бы эти панно были выставлены в Национальной галерее или в Лувре, их оценили бы по достоинству. Но, мистер Десмонд, – и Мэддокс сделал пренебрежительный жест, показывая, во что он ставит художественные вкусы округи, а взгляд его молодых глаз стал необычно серьезным, – разве здесь в состоянии их оценить?
На следующий день утро выдалось холодное и ясное. В «Голубом кабане» Торп Мэддокс встал рано, позавтракал и отправился в так называемый магазин Ленгланда, который он и открыл ровно в девять часов, предоставляя широкой публике возможность познакомиться с картинами. В это самое время Марк Саттон, отличавшийся необычайной пунктуальностью, шел к себе в банк, находившийся на углу, на расстоянии нескольких домов от заведения Ленгланда. Он увидел в витрине большое полотно, узнал его и обмер. Четыре минуты спустя он уже был у себя в кабинете и звонил по телефону Трингу. Меньше чем через час контр-адмирал прибыл к нему и, беспомощно пожав плечами, объявил, что снимает с себя всякую ответственность.
– Я сделал все возможное, Саттон, чтобы не допустить скандала. Я делал это не ради себя, а ради тех лиц, к которым питаю глубочайшее уважение. Все было в полном порядке: комар носа не подточит. А теперь этот парень, черт бы его побрал, топит нас: надо же ему было выкрасть картины и выставить их для всеобщего обозрения!
– Картины-то, конечно, его… и он имеет право их забрать.
– В том-то и беда! Иначе я бы давным-давно сжег их.
Наступила пауза, пока Тринг набивал табаком трубку.
– Может быть, вам стоит повидать настоятеля собора? – предложил вконец расстроенный Саттон.
– Я уже пытался это сделать по пути сюда. Но он простужен и никого не принимает. Во всяком случае, его это мало трогает. Ведь все шишки посыпятся на нас.
– А вы думаете, будет… – Саттон помолчал, прежде чем произнести роковое слово: – Скандал… взрыв возмущения?..
– Нет, вы просто ничего не понимаете! Господи боже, милейший, да эти проклятые картины вызовут в Чарминстере не меньше шуму, чем знаменитый пожар на пивоваренном заводе Бейли. Но я уже решил, какого курса держаться. Меня обманули. И теперь я умываю руки.
С этими словами Реджи величественно вышел из банка.
