– Нет, Клэр, я не могу есть.
– Тогда давайте присядем здесь на минутку. – Нервным, напряженным жестом она указала в угол пустого длинного зала ожидания. – Вы, должно быть, смертельно устали.
Он помедлил, затем подошел вместе с нею к скамье и сел.
– Да, устал, – сказал он.
– И неудивительно. Как они на вас набросились!
– Вы там были? – Слегка пораженный, он поднял на нее усталый взгляд.
– Да-да… с начала и до конца. Неужели вы думали, что я могла не пойти? Ох, Стефен, все это было до того глупо и жестоко… и страшно, чудовищно несправедливо. Мне так хотелось хоть чем-то помочь вам.
Он отвел глаза и посмотрел в сторону.
– Разве вы и так уже не помогли мне? – Тон у него был бесстрастный, но без тени горечи. – Еще прежде… когда купили мои картины.
– Значит… Джофри был у вас и рассказал?
– Во время нашей встречи мы говорили и об этом. А потом он нокаутировал меня: сказал, что вы сделали это из милости.
– Вовсе нет… мне понравились ваши картины! – страстно воскликнула она. – Мне хотелось иметь их у себя.
– Нет, Клэр. Не надо притворяться. Вы просто дали мне милостыню в триста фунтов. Как вам могли понравиться мои картины, когда вы сами признавались, что не понимаете их?
– Неправда, понимаю, – не без горячности возразила она. – Я много читала по искусству… Мне хотелось научиться разбираться в живописи. Я знаю, к чему вы стремитесь, и понимаю, с чем вам приходится сталкиваться, какую бездну невежества и предубежденности преодолевать. Вот почему мне было так больно за вас сегодня.
– Да, они поизмывались надо мной в полное свое удовольствие. – Он крепко сжал губы. – За себя мне не так больно. Я даже хотел бы, чтоб меня отправили в тюрьму. А вот то, что они отняли у меня мои работы, – это причиняет мне огромную боль. Вы только подумайте… ведь они сожгут мои панно!
– Ничего… Вы будете работать и напишете новые.
– Конечно буду. Я продолжал бы работать, даже если бы они сожгли меня самого… Я еще не конченый человек, хоть и ухожу отсюда, как побитый пес. Но клянусь небом, я никогда и никому не дам больше возможности глумиться надо мной.
Клэр судорожно сглотнула, словно собираясь с силами. Затем, крепко сжав затянутые в перчатки руки, она нагнулась к нему – чувствовалось, что ей стоит больших усилий произнести эти трепетные и такие неожиданные слова:
– Стефен… возьмите меня с собой.
Он медленно повернул голову и посмотрел на нее. Вуаль у нее была приподнята, и он увидел, что глаза ее красны от слез, да и сейчас в них блестели слезы. Он был потрясен мертвенной бледностью ее измученного лица.
– Не надо, Клэр. Вы и так уже достаточно себя скомпрометировали.
– Ну и что же? – Она схватила его руку. – Ох, Стефен… дорогой Стефен… Я так несчастна. Не надо было мне выходить замуж за Джофри. Я ведь никогда не любила его. Никогда! А теперь… я больше так не могу.
Это пылкое отчаяние испугало его. Зная всегдашнюю сдержанность Клэр и ее спокойствие, объяснявшиеся природными свойствами характера и воспитанием и неизменно отличавшие все ее поступки, он понимал, какая буря бушует сейчас в ее груди. Душа его была полна такой горечи, что на минуту ему захотелось принять ее жертву, отомстить Джофри, оправдать дурное мнение о себе и окончательно стать изгоем. Ему причинили боль, нанесли смертельную рану – почему он не может ответить тем же? Он не любит Клэр, но она человек мягкий, уступчивый, ему всегда было легко с ней. Они могли бы исколесить весь свет, и он мог бы писать, сколько душе угодно.
Но эта мысль умерла, едва успев родиться.
– Вам просто жаль меня, Клэр, – угрюмо промолвил он. – А жалость – это опасное чувство. Оно лишило вас душевного равновесия. Но это пройдет. У вас есть дети, дом и многое другое, от чего вы не можете отказаться.
– Да нет же, Стефен, могу. – Она содрогнулась от рыданий.
– Кроме того, – продолжал он, словно не слышал ее, – я слишком люблю вас, чтобы позволить вам искалечить свою жизнь. Вы ведь меня не знаете. Я не похож на тех людей, с которыми вы привыкли общаться. Я странный, у меня много причуд. Мы ни за что не уживемся. Через каких-нибудь полгода вы почувствуете себя глубоко несчастной.
– Я буду счастлива оттого, что мы будем вместе.
– Нет, Клэр, это невозможно.
Но она уже была в том состоянии, когда всякая осторожность и даже чувство собственного достоинства отходят на задний план.
– Когда любишь, все возможно.
Он отвел глаза.
– Вы сами не знаете, что говорите. Никакая любовь не выдержит того образа жизни, какой вам придется вести со мной: прозябать в нищете, кочуя с квартиры на квартиру, целые дни проводить в одиночестве, пока я буду занят работой, терпеть моих малореспектабельных друзей, мириться с лишениями, о которых вы понятия не имеете.
– У меня есть средства, которые дадут нам возможность все это изменить, сделают вашу жизнь счастливой, наполнят ее уютом.
Он посмотрел ей прямо в глаза, и она прочла в его взгляде непреклонность.
– В таком случае вы убьете мое искусство. А если это произойдет, Клэр, я возненавижу вас.
