– А какое это имеет значение – владею я переплетной мастерской или нет? – Он спесиво вздергивает подбородок. – Чем отличаюсь я как владелец переплетной мастерской от нуворишей, сколотивших себе состояние на торговле? От тех же владельцев плантаций в Америке?
– То есть вы уподобляете себя рабовладельцам?
Тень гнева пробегает по лицу мистера Эшмола, и, когда Дора пытается высвободить руку, он безжалостно сжимает ей пальцы.
– Черт побери, нет же! Всякая идея рабства в любом виде мне противна!
Мистер Эшмол прижимает свободную руку к спине Доры и грубовато ведет ее, делая последнее па, и от столь пренебрежительного тона партнера по танцу терпение Доры в конце концов лопается.
– Почему вы все время пытаетесь чуть ли не вызывать меня на дуэль? В чем вы меня подозреваете?
Музыка стихает. Танцующие начинают хлопать. Но ни Дора, ни мистер Эшмол не присоединяются к аплодирующим, и ее партнер тяжко вздыхает.
– Хорошо, я отвечу. Эдвард считает, что вы не имеете никакого отношения к делишкам вашего дяди. Может быть, он и прав. Но я не живу – и давно уже отвык жить, – полагаясь на слепую веру. Покуда не будет доказано обратное, мисс Блейк, я буду продолжать относиться к вам так, как я к вам отношусь. Ничего личного! – добавляет он. И Дора, не веря своим ушам, издает короткий смешок.
– Напротив. Очень даже личное – и вы уже не раз ясно давали это мне понять, но я всей душой отвергаю ваши обвинения. В чем бы ни был замешан мой дядя, я в этом не участвую.
– А разве вы в своей лавке в открытую не торгуете подделками?
Дора кусает губу.
– Это совсем другое дело.
– Да неужели?
Танцующие пары начинают расходиться. Мистер Эшмол бесцеремонно выводит Дору из бального зала и останавливает в сумрачном вестибюле около покрытого золотой чеканкой горшка с разросшимся папоротником, из которого торчит бокал для пунша. Он изучающе смотрит на Дору темными глазами и снова заговаривает:
– И вы в самом деле полагали, что я поверю, будто вы ни сном ни духом не подозреваете, что ваш дядя занимается незаконной торговлей? Я же читал заметки Эдварда. Немыслимо поверить, что ваш дядя умудрился скрывать от вас свои дела все те годы, что вы прожили с ним под одной крышей.
От этих слов у Доры все внутри переворачивается. Его слова и впрямь звучат как неоспоримая правда, она понимает его сомнения. Если трактовать ситуацию таким вот образом, все выглядит весьма скверно. И все же…
– Но это правда, – шепчет она.
Мистер Эшмола фыркает.
– Уж простите меня за то, что я силюсь вам поверить – и не могу.
– Мистер Эшмол, – сгорая от стыда, произносит она скованно, – Эдвард был исключительно добр ко мне. Я…
Тут Дора вдруг осекается и, насупившись, спрашивает:
– Какие еще заметки?
На мгновение повисает мучительная тишина. Потом мистер Эшмол меняется в лице, словно кто-то дернул рычаг внутри него. И его рука, стальным захватом впившаяся Доре в локоть с той минуты, как он завел ее в этот темный вестибюль, разжимается и падает так внезапно, будто она стала раскаленной. Мистер Эшмол сквозь зубы бормочет проклятия, медленно разворачивается, но теперь уже Дора решительно встает у него на пути, ведь у нее в груди пылает пламя.
По предложению сэра Уильяма они отправляются беседовать в павильон и останавливаются около балкона, где и народу поменьше и где, с усмешкой замечает дипломат, ему будет легче сосредоточиться. Следуя за ним, Эдвард снова вспоминает слова Доры.
Ветер здесь не такой пронизывающий. Задний фасад виллы – павильон – выходит на берег Темзы, ограждая их от затхлых миазмов водной артерии большого города, и Эдвард рад дуновению прохлады, потому как из-за жары в танцевальном зале разыгравшаяся у него клаустрофобия (хотя он и старался изо всех сил скрывать ее от Доры) начинала проявлять себя сполна. Он чувствует себя мало того что не в своей тарелке, так еще и ужасно смешным. Узкие туфли жмут. Чрезмерная помпезность виллы раздражает. Украшения покоев леди Латимер – хотя и, без сомнения, впечатляющие, – на его вкус, слишком вычурны. Эдвард предпочитает строгую простоту. Он любит тишину и покой. Его поражает, какие бешеные деньги богачи готовы выбросить на ветер ради единственного вечера.
Они проходят мимо двух пар, которые тоже вышли подышать свежим воздухом, и группы пожилых джентльменов в греческих тогах. На мгновение Эдварду кажется, что он заметил среди них знакомое лицо: длинная седая борода, пронзительный взгляд голубых глаз, – и он замедляет шаг, чтобы получше разглядеть старика.
Гамильтон останавливается и смотрит на него с легким нетерпением.
– Мистер Лоуренс?
– Я… – Эдвард всматривается в группу гостей. Но седобородый джентльмен уже исчез.
– Прошу прощения, мне показалось… – Он мотает головой. – Не важно.
– Тогда идемте же, – говорит его спутник, и Эдвард позволяет сэру Уильяму провести его в безлюдный уголок в правом крыле павильона.
