Панихида по усопшим полностью

Перевод – Т. Муратова

Джону Пулу

Преподобный Лайонел Лоусон, прощаясь, вяло потряс последнюю руку – руку в тонкой перчатке миссис Эмили Уолш-Аткинс. К этому времени скамьи позади них в старой церкви уже опустели. Так было всегда: пока остальные чистенькие дамы вертели головами в летних шляпках, болтая о пустяках; пока органист наигрывал что-то перед уходом, и пока певчие заправляли свои футболки и рубашки под молнии джинсов, миссис Уолш-Аткинс неизменно проводила несколько дополнительных минут на коленях, что иногда казалось Лоусону слегка преувеличенным почтением к Всевышнему. Впрочем, и Лоусон хорошо знал это, ей было, за что быть благодарной. Ей шел восемьдесят первый год, но она все еще умудрялась сохранять завидную ловкость ума и тела, вот только ее зрение под конец начало портиться. Она жила в Северном Оксфорде, в элитном доме для престарелых, отгороженном от всеобщего обозрения высоким забором, обсаженным елями. Из большого окна своей гостиной, пропахшей лавандой и средством для чистки серебра, она любовалась ухоженными дорожками и газонами, с которых каждое утро местный сторож собирал банки из-под кока-колы, многочисленные пустые молочные бутылки и пакеты, брошенные этими странными, неизмеримо развратными молодыми людьми, которые, по мнению миссис Уолш-Аткинс, имели мизерное право ходить по улицам вообще – не говоря уж об улицах ее любимого Северного Оксфорда. Пребывание в доме престарелых стоило дико дорого; но миссис Уолш-Аткинс была богатой женщиной, и каждое воскресенье с утра она аккуратно запечатывала коричневый конверт, содержавший сложенную пятифунтовую банкноту, предназначенную для пожертвования церкви.

– Благодарю Вас за проповедь, викарий.

– Храни Вас Бог!

Этот краткий диалог, который никогда ни одним словом не менялся в течение десяти лет, с тех пор как Лоусона назначили в приход Сент-Фрайдесвайд, был высшей степенью необщительности между священником и его прихожанкой. В первые дни своей службы Лоусон чувствовал неопределенное беспокойство по поводу «благодарности», так как осознавал, что никогда в проповедях его декларирования не отличались особым благочестивым пылом. В любом случае роль некоего божественно назначенного мальчика для доставки телеграмм, была для него довольно неуместна – более того, довольно неприятна для человека с такими умеренными взглядами на Высокую церковь[1], как у Лоусона. Тем не менее, миссис Уолш-Аткинс появлялась, чтобы послушать жужжание небесных проводов независимо от текста проповеди; и каждое воскресенье утром она подтверждала свою благодарность носителю слова Божьего достойными подношениями. Было чистой случайностью то, что после своей первой службы Лоусон додумался до этих трех простых односложных – магических – слов, которым, и в это воскресное утро тоже, миссис Уолш-Аткинс счастливо внимала, прижимая к груди свой молитвенник. Она пошла обычной бодрой походкой к Сент-Джилс, где ее как всегда дожидался таксист на небольшой стоянке рядом с Мемориалом мученикам.[2]

Викарий прихода Сент-Фрайдесвайд посмотрел вверх и вниз вдоль улицы. Там не было ничего, что могло бы надолго задержать его внимание, но он проявил любопытство, прежде чем нехотя вернуться в прохладную церковь. Около дюжины японских туристов двигались по противоположному тротуару, их невысокий, в очках, cicerone перечислял громким подвывающим голосом древние достопримечательности города; чужие напевные слова были еще слышны, когда небольшая группа побрела дальше по улице мимо кинотеатра, владельцы которого с гордостью демонстрировали посетителям интимную жизнь лесбиянок на европейский манер. Но подобные вещи не пробуждали у Лоусона чувственности: его голова была занята другими вещами. Он осторожно накинул капюшон из белого шелка на голову и перевел взгляд в сторону Карфакс, где бары уже распахнули свои двери. Но и питейные заведения никогда особенно не привлекали его. Он потягивал, правда, время от времени бокал-другой сладкого хереса, чего требовали некоторые из епархиальных функций; но, когда душа Лоусона должна будет за что-либо ответить, когда архангел «протрубит окончательно», это будет, конечно, не грех чревоугодия. Он скинул длинный белый стихарь на руку и медленно вернулся в церковь.