Моя семья стояла возле мраморного постамента, на котором покоился гроб. Лицо брата было умиротворённым, впавшие глаза были крепко закрыты, волосы сильно напомажены, как будто он собрался на выпускной вечер. «Отмучился», — подумала я. Его тело было твёрдым, как камень, и свободно плавало в огромном черном костюме. Я посмотрела на его шею, опасаясь увидеть синяки от веревки. Но не увидела. Воротник рубашки был слегка приподнят и прихвачен галстуком, маскируя следы его последнего деяния против самого себя. Цвет рубашки был подходящий, не белый, а кремовый. Я подумала — это чтобы избежать контраста между цветом его мёртвого лица и сатиновой простыней, которая покрывала его тело с бессмысленно аккуратно сложенными руками. В следующее мгновение большая тяжелая входная дверь открылась и вошла делегация с работы моего брата с большим зеленым венком и черной лентой поперёк, чтобы выразить свои соболезнования. Вдруг, как гром среди ясного неба, моя мать оттеснила толпу, окружавшую ее. Она подошла к делегации, вырвала из рук посыльного зеленый венок и, широко раскачивая им над головой, с нечеловеческой силой стала хлестать «скорбящую» делегацию бывших коллег моего брата направо и налево. Некоторые из них пытались прикрыть свои лица от ударов, а некоторые защищали свои промежности от её пинков. Зеленые листья венка разлетались в воздухе в полной тишине на глазах изумленной толпы. Когда очередь дошла до коротышки в кепке, который забыл её снять и стоял, зевая, немного в стороне от остальных, моя мать громко, со звуком «тьфу», плюнула в его широко открытые от испуга глаза. Затем, в полной тишине, она нанесла ему несколько свирепых ударов по носу своим маленьким, но сильным кулаком.
Сотрудник не защищался. Его подбородок опускался всё ниже и ниже. В итоге он упал перед мамой на колени, повторяя: «Пожалуйста, пожалуйста, перестаньте!». Она бросила венок на пол и вытерла об него ноги, затем подняла его и пошла к выходу.
Только тут все как будто проснулась от кошмара. Мой отец пошёл вслед за моей матерью, извиняясь перед ошеломленной толпой бывших коллег моего брата. Некоторые из них, пользуясь моментом, уже начали выбегать из дверей. Моя мать вышла на ступеньки и вышвырнула зеленый венок с черной лентой из дверей крематория в застывший морозный февральский воздух. Наблюдая за траекторией его полёта, я заметила, что чёрная лента свисала с него, как
Я не сомневалась, что моя мать спятила. Я продолжала стоять у левого плеча моего брата, не желая оставить его одного. Индифферентный, недвижимый, он продолжал лежать, покрытый простынёй. В очередной семейной драме он больше не участвовал.
Отец подвёл мать к гробу. Оставшиеся тесно окружили брата. Служители крематория спешили. Казалось, они хотели как можно скорее избавиться от сумасшедших родственников покойного. Крышку гроба медленно опустили, скрывая брата от нас навсегда. Глаза моей матери были сухи. Она держалась обеими руками за суконные борта пальто моего отца. У неё подкашивались ноги.
Мраморный пьедестал вместе с гробом стал медленно опускаться в преисподнюю. Черные бархатные шторы захлопнулись. Я представила, как языки синего газового пламени в печи вот-вот начнут облизывать тело моего мёртвого брата.
Мне пришло в голову, что символика этого ритуала была совсем неправильная. Пьедестал с гробом, я думала, должен был улететь на небо, оставив нас, трусов и ублюдков, продолжать наше глупое, пустое существование на Земле.
Похоронная толпа начала растворяться. Отец моего брата подошёл к моему отцу. Молча, они начали курить. Я наблюдала, как две сигареты тлели в падающих на Москву апокалиптических сумерках.
Однажды моя однокласссница Шкода пригласила меня в гости. Так я впервые услышла песню Франка Заппы «Билли, покровитель потаскух», которую пел Каптон Бихвард с пластинки «Горячие крысы». Франк выдумал целое направление, которое назвали «космичеческий рок» — слияние джаза и рока. Заппа также играл иногда с оркестрами классическую музыку. Здесь в СССР ему бы поставили диагноз «вялотекущая шизофрения» и упекли бы в Днепропетровскую Спец психбольницу. Его бы лечили годы сульфазином и галоперидолом. Даже в Америке он находился под наблюдением. Для нас подростков он был героем.
