У Шкоды было много маленьких сестер, которые ели липкий рис и крошечные острые перцы. Заппа, маленькие сестры и перцы застряли у меня в голове — это был мой первый самостоятельный вербальный контакт с человеком из другой страны. Её отец был радио-журналист, но кем бы он ни был, ему было запрещено возвращаться на родину в Тайланд его собственным правительством. Никто не знал, что, черт возьми, он такое натворил, или что он собирался натворить. Может быть, он был шпион? Он носил широкие брюки, мягкие тапочки, имел длинную талию и был черезвычайно спокоен. Возможно, он знал, что наёмный тайский или советский профессиональный убийца может его зарезать или отравить в любой момент, поэтому не было особых причин волноваться, так как всё было уже предопределено. Он спокойно посасывал ментоловые леденцы и пил виски, мерно прохаживаясь по гостиной туда-сюда. Я чувствовала напряжение в воздухе, но не в его теле. «Вот так я должна буду вести себя, когда буду в опасности», — думала я.
В тот день говорили о Бангкоке и детстве Шкоды. Она была самой старшей и не заметила своего соб-стевенного детства. Оно прошло безвозвратно, пролетело мимо. Она росла, ухаживая за своими младшими сёстрами, пока мать кормила грудью остальных сестёр, опять беременела, опять рожала. Потом мать выдохлась и умерла.
Сёстры слушались Шкоду беспрекословно. Они молча ковыряли свои широкие ноздри маленкими пальцами, они не помнили Бангкока и своей матери. Разговоры о Тайланде их завораживали и беспокоили. Для них страна, где они родились, была таинственным запретным мистическим местом, которое они, может быть, посетят, когда вырастут. Они продолжали смотреть на меня терпеливо, но с недоверием. В целом, они были довольно дружелюбны. Потом Шкода выслала их из комнаты, и мы произвели взаимовыгодную сделку. Я купила у нее свою первую виниловую пластинку “Beatles” “Let It Be”. Шкода взяла деньги и отдала вдобавок свой психоделический шарф с пацифистким символом бесплатно. «На память» — сказала она. Я сняла свой советский шарф и дала его Шкоде.
— Держи язык за зубами, — сказала я. — Русская пословица.
Когда я вышла из подъезда её дома, я непроизвольно огляделась, но никого не увидела. Я дошла до автобусной остановки. «Что, если меня кто-нибудь видел?» Шарф свободно падал с моей тонкой шеи под силой тяжести. Пацифисткий символ болтался где-то у колен. Разноцветные разводы шарфа рябили в глазах. Я держала пластинку “Beatles”, завёрнутую в газету «Правда», под мышкой. «Зачем я купила пластинку?» — думала я. У меня не было даже вертушки. Я была гордой обладательницей советского магнитофона «Комета», который весил десять киллограм и плохо звучал. Прозрачные большие пластмассовые бобины издавали тук-тук-тук звук, когда быстро крутились по окончании плёнки. У них была конфигурация символа западно-германской автомобильной фабрики “Mercedes Benz”. Символ напоминал всему миру об инженерной изобретательности свободного предпринимательства. Комитет госбесопасности использовал автомобили капиталистической фирмы «Мерседес» и «BMW» во время гонок, арестов и шпионской деятельности за рубежом и внутри старны. «Должно быть, капиталисты производят надёжные машины», — думала я.
В то время, как я думала о бобинах, «Мерседесах» и КГБ, я вдруг увидела чёрную легковую машину, медленно ползущую по улице. Это был «Мерседес»! Машина затормозила около меня у остановки. За рулём сидел человек в шляпе. Окно пассажирского сиденья машины было открыто, хотя было холодно. Остальные окна были тёмные, непроницаемые. На пассажирском сиденье лежал фотоаппарат. Водитель сказал, что он может подбросить меня поближе к дому. Я насторожилась.
— Нет, — сказала я, — спасибо.
Тогда он вдруг спросил:
— Ты подруга Шкоды?
Я уклонилась от ответа. Тогда он сказал, что он друг семьи Шкоды и что он немеревается посетить их прямо сейчас.
— Отец её дома? — внезапно спросил он.
Я опять не ответила. Человек в шляпе казался приветливым, но тот факт, что он сидел за рулём чёрного Мерседеса и задавал мне вопросы об отце Шкоды, было странным и подозрительным.
Кто ездит на «Мерседесе» в Стране Советов? Я отступила от машины подальше.
— Что это у тебя под мышкой? — спросил человек в шляпе.
«Беги!» — скомандовал мне внутренний голос. Вместо ответа я развернулась и побежала на другую сторону дороги через сквер, который разделял улицу на два противоположенных направления. Я пробежала примерно шестьдесят метров и обернулась. Машина продолжала стоять у остановки на противоположенной стороне улицы. Не оглядываясь, я устремилась в глубину дворов между жилыми домами пока не прибежала домой.
У нас в гостях была моя тётка Нина Мак-Маевская, двоюродная сетра моего отца. Она была женой одного из функционеров Мосфильма. Мой отец оживлённо дискутировал о символике и значении книги Габриеля Гарсии Маркеса «Сто лет одиночества».
