Сойдя с подножки «Северной стрелы»,
В советской грубой «парке» на ватине,
В тумане сером сумрачной зимы,
Бутылку крепкой водки по пути,
Я взять решила в винном магазине.
Мой друг, по сути, уличный поэт,
Вздохнул почти пророчески и с грустью,
Взглянув на мой потрёпанный берет,
Приобретённый где-то в захолустье.
Его стихов возвышенных абсурд
Мне импонирует сегодня, как ни странно,
И на перила резко сброшенный тулуп
Открыл вдруг бурю поцелуев ураганных.
В подъезде вымершем, осипшим баритоном
Читает он забытые стихи
Среди колонн, как в древнем Парфеноне,
Где пахли розами тончайшие духи.
В ночи слепые небоскрёбы
Мне шепчут в ухо — быть беде.
Бездомных тощие утробы,
И их урчанье в темноте.
В моей душе растёт тревога,
Что ты исчезнешь под луной.
Куда ведет тебя дорога?
И где твой берег, мой родной?
Как устрица в сиянии перламутра
Я утопаю в скользком бытие
Дела свои откладывать на утро
Не принято на нашем корабле.
Под парусом, луну опережая,
Босые, чтобы устоять,
На палубе, святых всех проклиная,
Мы время поворачиваем вспять
Я помню, как молчал ты отрешённо,
Как дождь стучал в каютное окно.
Как я болтала что-то нерезонно,
Как пили чай и красное вино.
Ты говорил — процесс творенья важен,
Что смерть холстов не главное теперь.
Что Демон жив, нам жизнь еще докажет,
Есть в прошлое невидимая дверь.
А мы седеем, выглядим серьёзно.
Плывем на корабле в небытиё.
И молния из серой тучи грозной
Расходует сверкание своё.
Разделена с тобой бездушною толпой,
Глотаю слёзы, чтоб не зарыдать.
В собор Исакия, французский долгострой,
Я забрела, но не молиться, не стенать.
Сверкает серебро, мадонна в злате
Непостижимого символика — алтарь.
Колоколов тяжёлых медные набаты
Зажгли в душе моей божественный пожар.
Гремя карманной мелочью нескромно,
Я покупаю белую свечу.
Чтоб не остаться в старости бездомной!
Чтоб заплатить последнему врачу!
Среди толпы я оказалась одинокой.
Не нужно мне богатство и любовь.
Мне б умереть на дикой Ориноко,
Пролив турецкую и взбалмошную кровь.
Мечтаю, что мы встретимся в Гаване,
Среди лимонов и оранжевой хурмы,
Песочно-ананасовой нирваны,
И джаза экзотичной кутерьмы.
Большое небо что-то обещает,
Гостеприимна атлантическая мель.
За друга моего я поднимаю
Бумажным зонтиком украшенный коктейль.
Вера! Надежда! Любовь!
Почему я не знала вас раньше?
Мы друг друга увидели вновь,
Пьём ситро из фарфоровой чаши.
Может, наши потуги убоги?
Посреди отшумевшего леса
Призрак Музы, олень златорогий,
Окружён дымовою завесой.
Весь в дыму, он сверкает надеждой,
Белоснежный красавец прыгун.
Остальное течет, как и прежде,
Огибая зеленый валун.
Окно вдруг вдребезги разбилось,
Упала птаха на ковёр.
Шехерезада мне приснилась,
И чёрный шёлковый шатёр
Её гадалки лик прекрасный
Не позволял её убить.
Она рассказывала сказки,
Чтоб жизнь свою чуть-чуть продлить
И я пишу свои поэмы
Сама не знаю, почему.
Продлить ли жизнь? Решить дилемму?
Загадка сердцу и уму.
Хотелось бы летать по миру,
И плыть морями без преград.
Играть по праздникам на лире,
Иль на гитаре невпопад.
Останкинская башня, как торпеда,
На воздухе морозном, на Земле.
В каракулевой шапке, как Рогнеда,
Я покупаю рыбное филе.
Мой князь Владимир ждёт у перехода
С Арбата на Калининский проспект.
И как ни отвратительна погода
В руке его живых цветов букет.
Гвоздики, астры, розы из поэмы.
Как трогательны пестик, лепестки.
Пусть нежен запах белой хризантемы,
Но я люблю простые васильки.
Не надо, не смотри, как будто знаешь,
Что я хочу с тобой поговорить.
С немым вопросом голову склоняешь
Как будто можешь чем-то удивить.
Меня, весьма шальную сумасбродку,
Во мне есть анархистка и поэт
Ты лоб мой прожимаешь к подбородку,
Мы стали, как танцующий дуэт.
Тюльпан и роза — колкая иголка
Завёрнуты в прозрачную слюду.
У храма стонет тётка-богомолка
И нищий слезно просит на еду
Мне стыдно за каракуль и букеты.
Мой князь, смотри, страдает голытьба.
Зря в прошлом мы палили из мушкетов
И с Жанной Д’Арк горели у столба.
В эфире белом Монтерея
Парад стареющих сердец.
И я, как школьница, робея,
Брожу меж радужных колец.
В аллее — турок в панталонах,
Туристам он гадать устал.
Вот мальчик с саблей из картона
Почти, как красочный Шагал.
И все фигуры в поднебесье
Зову я вежливо с собой,
Пройтись по древнему полесью,
По камням, скрытым под водой.
Ключи от якоря причала
Звенят, как тройка в рюкзаке.
Здесь мир амфибий (я мечтала),
Все люди в рыбьей чешуе.
Смотри — увесистые тучи,
Как будто в злате саквояж.
И берега — все круче, круче.
А ты — из прошлого мираж.
Я не умру, а растворюсь
В седом мерцании рассвета.
Я проплыву в зефире лета,
Как дым из дула пистолета.
Безлюдно. В облаках голубизна,
Щеки коснулась веточка сирени.
Далекая московская весна
