В течение получаса все поднимаются и скрипят, будто пыль в архивах. Вот где русская выносливость! Если б собрать вот этот воздух, то можно в качестве концентрата для газовой камеры использовать. Это бы понравилось полиции штата.
— Будем жрать? — спрашивает Петр.
— Водку? — осведомляется Зе.
— Не, просто жрать.
— А нехуй жрать, — отвечает Юрий, проверив холодильник, — все, блядь, сожрали.
— Пиво есть, — констатирую я.
— Ништяк, — отвечает кто-то.
Тут же это пиво расходится по грязным измятым пластиковым стаканам, и все — вмиг нету его. Всех распирает дурка. Неимоверная просто дурка. Словами не описать. Все одеваются, выходят к трамваю, и мы едем.
Едем.
Еще — возможно сказать — что мы идем. Мы идем по земле. Это — наш шаг. Про таких, как мы, быть может, пел Цой. Теперь нет никого, кроме нас. Все остальные поражены болезнью сотовых телефонов. Они бьются за новые тарифы, за новые заставки и мелодии. Действовать дальше будем только мы.
Только мы.
Тогда-то и обнаруживает себя Гуй. При этом непонятно — это антиглобализм или идиотизм? Вечная молодость? Или точно так некий создатель языка новые слова сочинял?
Зе достает табличку, где черным по белому написано:
ГУЙ.
Он закрывает ею номер трамвая. Я замечаю, что все ухмыляются. Смех скачет по спинам, точно бес, и все его скрывают, как могут.
Гуй.
Что это? Смешно или как? В Древнем Китае Гуй — демон, полученный из тени человека, которого убили насильственной смертью. Но в русском языке это ассоциируется с хуй, то есть со словом из трех букв, и мне как бы и понятно, что китайский гуй тут не при чем.
Мне передают пиво.
— Гуй, — говорит Зе многозначительно.
— Гуй, — вторит ему Саша Сэй.
Девочкам, похоже, пофиг. Хотя нет, знают они, что там Гуй висит, и что это не просто так, это — и знак, и показатель всеобщего символизма, и прочее, и два прочих. Просто женский пол — это другой existence, они рожают, а мы созидаем.
Остановки через две Гуй уже замечен. Люди, которые едут следом, тычут пальцами. Мужик на ржавой «Audi 100» просто охуевает. Если бы было написано «Хуй», это было бы слишком грубо, и вообще, это б было почти, что хулиганство. Если бы написали «Суй», кто-то бы ощутил более китайский привкус, а что до подлинного сованья, об этом подумали бы единицы. Этот город — форпост среди колосков, но очень многие здесь хотят быть кем угодно — китайцами, японцами, Гегелями, Дантами — кем угодно — только не самими собой. Со стороны, после Америки, это выглядит как-то, мягко говоря, странно.
И наш Гуй здесь очень честен.
День выходной, вроде. Народ катит на рынки за мясом, за луком, за картошкой. Бегут старушки. Не успеют. Вперед. Вперед. Трамваи зовут! Навстречу весне жизни! Подкатывает «сарай», а там вместо номера — Гуй!
— Какой номер-то?
Молчание.
В этом городе вообще любят молчать в ответ. Хотя программисты по жизни еще хуже — они вообще не разговаривают. В их языке — лишь щелчки клавиатуры.
— Нумер-то какой, сынок?
— Да я не местный, — отвечает Саша Сэй.
— Мы пскопские, — хохоча в руку, говорит Петр.
— Гуй его знает, — громко отвечает Зе.
Народ озирается, но неизвестно, кто это сказал.
Гуй так и едет до самого рынка, где мы выходим, чтобы пошариться, пива попить и посмеяться вследствие постоянной дурки. Мне так весело, что я понимаю, что народ — это стадо, а я — против всех, и в таком состоянии я круче, чем 11-е сентября и сильнее всего вместе взятого идиотизма всех ток-шоу мира.
I fucked it all!
Я готов соревноваться с Владимиром Познером.
Мы берем пиво и чебуреки, и круто, что в этой провинции фаст-фуд живой, реальный, не то, что где-нибудь еще. Тут же и по 50 грамм наливают. Страх, который как игла, постоянно меня колол, рассеивается.
Саша Сэй вынимает из кармана своего целую пачку Гуев. Это — визитные карточки.
— Я их приклею в институте, — смеется он.
Народ отоваривается. Появляются реликтовые лохотронщики, Юрий идет ебать им мозги, и они сразу как-то сникают, потому что они вроде как бы типа круты, а Юрий слишком борзо подкатил, типа он кого-то знает, типа хули вы здесь стоите, идите отсюда. Лохотронщики понимают, вот та вот ржущая толпа, пьющая пиво — это из той же оперы, и что все явно чего-то хотят. В конце концов, пацаны из команды лохотронщиков культурно пугаются. Девки собирают свои манатки и перемещаются в другой угол рынка.
Там они ждут колхозников.
Это тренировка. Петр убежден в том, что все, что нужно для человека, есть в нем самом, и, если ты чего-то боишься, то с этим нужно немедленно бороться методом преодоления.
— Надо по 50 взять, — говорит Зе.
— А у меня тоже есть Гуи, — просвещает всех Оля, девочка лет 22–23, роста 110–115 см, или что-то около того. Она показывает всем пачку ламинированных гуев, на которых указаны какие-то реквизиты.
Выпив по 50, берем по пиву. Идиотизм так и бегает по черепу, по внутренней его окраине, вызывая смешные сумерки.
Хо — хо-хо-хо-хо.
Если человек смеется, значит, он живет. Иначе в нем нет дурака, а умна только смерть. Умно смеются лишь черти в аду.
