В тумане рассудка я почувствал, что ко мне пристает Наташа Шелест, соседка блат-хаты через двор.
— Ты не спишь? — спросил я.
— Мы вчера ходили в кино.
— С кем?
— С Виталиком.
— Что за Виталик?
— Пацан один.
— Я как у кого из девушек не спрошу, все встречаются с Виталиками.
— Наверное, распространенное имя.
— А может, все, кроме нас, Виталики?
— Все на свете?
— Ну да.
— Может быть. Я уж точно не Виталик.
Я ей налил, а сам пропустил — не лезло. В глазах уже наблюдались две Наташи, а то и три. Разум еще пытался работать, на одном, наверное, цилиндре.
Она что-то рассказывала, и я ничего не понимал. Рука же лезла ей под юбку. И — честное слово — чисто автоматически. Я почти что не понимал, что делал.
— Ты чо.
— Ни чо.
— Куда лезешь?
— Туда.
— Куда туда?
— Туда.
— Куда, куда?
— Хочу посмотреть, что там у тебя есть.
— А что у меня есть?
— Да я так, Натах. Руки погреть.
— Люди смотрят.
— Не смотрят.
— Да ты чо.
— Давай выйдем.
— Куда?
Если б ей не хотелось, она бы не вышла. Воздух пах последним теплом средней осени. Лаяли собаки частных кварталов. Кошка где-то неподалеку мяукала. И вообще, звуки сходились во что-то одно, у которого по центру, как по позвоночнику, пробегал трамвай. На улице звучали шаги, и я не обращал на них никакого внимания.
— Нагнись, Натах. Нет, не так. Во, немного нагнись. Не, ты руки на стенку поставь, и ноги врозь, как будто тебя обыскивают.
— Как?
— Вот так.
— Стой.
— У тебя колготки трещат.
— Чо?
— А твой папик через двор не увидит.
— Ты чо?
— Ладно.
Наверное, с Наташей это было не впервой. Хотя, собственно, она была хорошей и порядочной, и здешний секс был не русским — ибо в русском языке есть слово «блядь», хотя это и не туркменский взгляд на вещи, как любил говорить Пётр. Секс в среде неопанка — это обычная, спокойная вещь. Не зря ведь на блатхате была ширма.
Но, возвращаясь к взлому, отмечу, что нам удалось довольно много. Немного антиглобализма. Много водки. Очень много комментариев, и, наконец, бесконечная беседа на деревенской кухне.
Тахометр стоит на точке. Весь мир — это информационные журналы. Людям кажется, что они живут, но все дело — во взаимоистязаниях. И здесь, и там — одно и то же. Ничего не меняется с течением веков. Журналы — это способ борьбы. 6 миллиардов единиц борьбы. Кибер-эксперимент.
Когда люди станут богами, они создадут цифровые миры. Конечно, этому будут предшествовать века, и множество душ сгорит в огне войн, сгниет в гное жадности и алчности, и это будет лишь почва, на которой взойдут новые цветы.
— Это — обычное дело, — говорю я, — мы часто используем сети наших клиентов, чтобы создавать массированные атаки на серверы.
— Что это значит? — спрашивает Костя.
— К примеру, сеть коммунального хозяйства. Хотя, она вряд ли подходит, так как не работает круглосуточно. Мы подготавливаем ее к нашей работе. Она инфицируется штучным продуктом, который позволяет ей работать изолированно. Здесь используется база данных системы, которая накапливает весь необходимый материал. В нужный момент происходит атака. Но, возможно, это будет не просто банальный висяк, и у клиента будет, чем поживиться. Все данные хранятся здесь, и никто об этом не знает. В нужный момент я подключаюсь и скачиваю их себе. Есть программы-сигнализаторы, которые могут уничтожить все улики в нужный момент. Такие подготовленные сети стоят на рынке достаточно дорого. Однако, и получить их не так уж просто.
— Невероятно.
— Это невероятно лишь со стороны.
— Но я даже и не задумывался об этом.
— Большинство организаций, как правило, контролируются сверху. Это, так называемый, пограничный контроль, когда преступникам можно делать все, что угодно, и, чаще всего, их не сажают вообще. Впрочем, это — теория. Я сам не уверен, что это так.
— По идее, и наша организация должна кем-то контролироваться.
— По идее, да.
— Значит, кто-то из нас….
— Может быть, и нет.
То что в любой организации обязан находиться червь, еще не говорило о том, что он присутствовал здесь. Возможно, все зависело от размаха, и потому все сводилось к обычной статистике.
ФИО.
Место жительства, прописка, работа….
Состоит в…..
В любом случае, мне стоило быть аккуратней.
Ночью мне как-то приснился Пантагрюэль, торгующий мясом.
Мясо — всегда не к добру.
Иногда я боялся снов, но чаще всего это связывалось с нервозами и переработкой. Я представить себе не могу на месте идиотов, денно и нощно торчащих в какой-нибудь игре.
Я не говорю, что мне это совершенно чуждо.
Но Пантагрюэль был, однозначно, связан с Женей Семиным, с одним, почти что, древним разговором.
Мы пили джин и говорили ни о чем.
— А ты читал про Гаргантюа? — спросил он.
— Да.
— А про Пантагрюэля?
— Нет.
— Все ясно.
— Что ты на меня так смотришь?
— Нет, друг. Дело не в этом. Все титаническое ассоциируется в моей жизни с титаническим обманом. Но весь обман в том, что я не могу заниматься всем этим в России.
— А хочешь?
— Знаешь, свой первый язык я выучил в пять лет. А ты?
— Не знаю, — я пожал плечами.
