Я представил эту съедобную идиллию, полную бегающих кур, кукарекающего петуха, розовой свиньи в саже и прочих хозяйственных штучек. Да, там хорошо. Там и сети никогда не будет. Зачем им сеть, когда у них так много еды.
— Я тоже умею борщ варить, — признался я.
— Да? — она спросила с иронией.
— Да.
— И как же?
— В старину, когда не было картошки, картошку не клали.
— Хочешь сказать, варить можно без картошки?
— Люди же ели. Не, я не ратую за ее отсутствие. Но факт есть факт.
— Да ты шо.
— Ну да. Обжаривалась свекла вместе с морковкой. Потом в зажарку клали лучок.
— А лучок был?
— Был.
— Это когда?
— До Петра.
— А…
— Ну вот. Добавляли в бульон яблочный уксус.
— В смысле, уксус.
— Да.
— Да брось, Валер.
— Честно, Тань. Варили капусту. Потом туда зажарку кидали.
— Да брехня это.
— Как брехня. Я в книге читал.
— Что ж за борщ без картошки?
— Да ты чо, нерусская? Не было тогда картошки.
— Как это не было?
— Ее до Петра Первого не было. Он ее и завез.
Я знаю, что она — typical woman. Ей было когда-то хорошо в деревне. Теперь она и здесь живет неплохо. Но туда она ездит поклониться земле родной. Она ревнует меня к кровати, на которой я сплю. То есть, кровать — ко мне. Это же ее кровать. Она ревнует ко мне свой унитаз. Это очень типично. 88 % женщин таковы.
— Ладно, бог с тобой, — сказал я. — Хочешь — пусть она была, картошка, при Петре. Только борщ варить правда можно еще и не так.
— Да ты шо, Валер?
— Бывает борщ женский, бывает — мужской. Это разные концепции.
Мне тогда стало ясно, почему Петр так живет, и зачем он вообще живет. Есть тип людей, которые и есть люди. Они что-то двигают, а остальные только мимикрируют под то, что должно быть человеком. Возможно, какое-то время назад земля была захвачена самопередвигающимися грибами. Но в силу неуниверсальности своей, грибы собственной формы не имели. Приняв обличие человеческое, они тут же и забыли, что они — полипы. А оставшиеся, у которых был иммунитет, ничего понять не могут.
И вот они воюют за жратву, за много жратвы, за сверхмного жратвы, за регионы жратвы, за ощущение того, что ты — президент всемирной еды. И по этому поводу надвигаются выборы.
Я мало думал о политике. Меня наслаждали движения.
Потом позвонила Вика.
В ее жизни было немного моментов. Все больше — изгибы. Нагибы. По большому счету, мне не в чем было ее осуждать. Жил я, не она. И возвращался я — не она. Она с легкостью принимала форму окружающего ее пространства. Но это не был воск. Скорее — удобный способ жить слизью.
Кто-нибудь другой на моем месте, вытерев ноги, пошел бы дальше и забыл. Мне же нужно было до конца истерзаться, чтобы удовлетворить собственную глупость.
— Привет, — проговорила она как бы весело.
— Привет, — как бы ответил я.
Так можно было общаться до бесконечности.
— Что делаешь?
— Ничего.
— Вообще ничего?
— Вообще.
— А.
— Так. Телек смотрю.
— Что показывают?
— Не знаю.
— Ты же смотришь.
— Да. Смотрю.
— И что?
— Нет. Ничего. А ты что делаешь?
— Я - ничего.
— Вот видишь.
— А ты не веришь?
— Почему. Верю.
Большинство людей привыкло говорить ни о чем. Это потому, что сама жизнь — ни о чем. Каждый день наполнен одним и тем же. Можно доказывать себе обратное. Можно убеждать себя, что мир полон идей и занятий, но все это, по большому счету — настроение. Ничего более.
Сегодня ты жив.
Завтра — мертв.
Эти два полярных состояния характеризуют миграцию материи внутри одного существа. Люди, способные хотя бы говорить об этом, были всегда интересны. Иногда их слова кажутся спекулятивными. Зато они лишены обыденности.
— Что ты делал сегодня? — спросила она.
— Я хотел пойти на работу. Но потом передумал.
— Кем ты работаешь?
— Да так. На складе.
— Что ты там делаешь?
— Разгружаю стиральный порошок.
— А я думала, ты пишешь программы.
— Мне надоело.
— Ты больше не работаешь с компьютерами?
— Да.
— Валер, этого не может быть!
Я почувствовал, что она обрадовалась. Хотя, это было рановато. Она, безусловно, когда-то мечтала отобрать меня у машины, чтобы обладать мной полностью. Но тогда для этого нужно было обуздать собственную страсть, что было сомнительным. Я не знал врачей, которые бы умели в достаточной степени промывать мозги. Большинство психологов были психами. Люди, что шли в институты познавать модную профессию, делали это для того, чтобы убежать от себя.
Впрочем, определение типа «нормальных людей по определению нет» мне не нравится. Общество — это кишки. Ты плаваешь по трубам, и все зависит от того, в каком месте этих кишок ты находишься. В начале жизни тебя поедает мир. Возможно, что раньше ты был свободен. Но этого никто не знает.
Была ли прошлая жизнь?
Хочется думать, что — да. Но это хорошо в плане загадочности. В-остальном — а надо ли это нам? Постоянная тряска взаимопоеданий.
— Ты хотел бы жить вечно? — спросил как-то Зе у Петра, когда мы, как всегда, нажрались.
— Я не знаю, как об этом узнать, — ответил тот.
— Ты типа хочешь, но типа не знаешь?
Он заглядывал Петру в рот, так как все его слова были константами.
— Типа да.
— А я не хочу.
— Но ты и сам не знаешь, хочешь ли ты. Тебе не давали права знать. Ты видел другую жизнь? Нет.
