Цикл кручения трубы вокруг тела бесконечен. Зайдя в рядомсельхозовское кафе, можно видеть немало ерзающих студентов, и сотовые их, у каждого со своей скоростью перемещающиеся. Сотик в правой руке. Сотик в левой руке. Сотик на столе. Сотик описывает круг вокруг тела, включается, выключается. Начинается внутренний цикл — студент прослушивает все имеющиеся на телефоне мелодии, делится фактом их существования с товарищами, после чего все либо начинается заново, либо внутренний цикл завершается, продолжая итерацию внешнего. Особенно интересно смотреть на это боковым зрением — настоящее броуновское движение. Все в мире повторимо в мелочах.
Мы собрались, чтобы выпить водки. Вову Автояна пригласили, и он проставился не на шутку.
— Много гуев разнес? — спросил я.
— Да так, — ответил он.
Вова был продуктом серьезного родительского лошения. В свои 25 он не имел права. Он ходил в черном, доказывая тем самым основную армянскую идею — все армяне ходят в трико и туфлях. Володя работал королем стеклотары. Иногда он мечтал поменять работу, но это было невозможно. Его миром командовала его мать — Таня, женщина, ходившая по своей квартире обнаженной. Это фишка была семейной — еще бабушка ходила голой, пока не померла от повсеместной наготы. Вова же был припаркой, что было очевидно.
— Гуй неотрицаем, — сказал я.
— Я знаю.
Он выпил пива.
Он всегда пил только местное пиво. Он относился к сорту людей, которые пили только его. Я знаю много людей, которые играют в традиционность.
— Я вчера в такую игру играл на компьютере, — сообщил он многозначительно.
— Что за игра?
— Та. Название не помню. А прикинь — как полетят со всех сторон. Как полетят. Фиг поймешь, откуда они берутся. Хоп! — нужно пригнуться, передислоцироваться и спрятаться.
Он смеялся жиденьким, хуесосовским, хохотком.
— Кто полетит? — спросил Зе, куря с аппетитом.
— Да, там разные. То роботы, то еще летает там херня.
— Мочат?
— Мочат.
— А сколько уровней?
— Дофига. — ответил он зайчиковым тоном. — Лариска вчера компьютер у меня забрала, говорит — иди спать. А сама села играть в «шарики». Играл?
— Не а.
— Ну, как же? Ну, еще заходишь в «игры»…
— Не, не знаю.
— Да ладно.
— Да честно.
— Ну вот, прикинь. Я сплю, а она играет. Так я проснусь, а она играет. До четырех часов утра играла. Я уже проснулся, покурил, а она — прикинь, сволочь, говорит — ты мол, чо куришь? Я говорю — да утро уже. А она мне — тем более. Я говорю — Лариска, ложись спать. Короче, я ее уложил еле еле. Компьютер ведь в моей комнате стоит. А потом она мамику заложила, что я курю. Мне раньше можно было курить, и даже папик курил. А потом Мамик сказала, что мне можно курить только до девяти часов вечера. А после девяти мне курить нельзя. Я думал, Лариска не скажет, что я курил, а она сказала. И как треснет меня по голове! Я хотел ей сам треснуть, а она увернулась, а потом вдруг поворачивается и передает мне бутерброд. И говори — ешь! Ешь! А я тут достаю из под подушки конфету, и ей сую. И говорю — ешь! А она поняла, что кто-то из нас будет первым, кто другого покормит, и говорит — ешь! А я ей говорю — ешь! И протягиваю конфету. А она говорит — ешь! И сует мне бутерброд в рот. А я сую ей в рот конфету.
— А что за компьютер? — спросил Юрий отвлеченно, с неким пренебрежительным негативом.
— Ну этот. Как его. «Пентиум».
— Что за «пентиум?»
— 133-й.
— А.
— Чо, классный?
— Да, пойдет.
— Говорят, что старый. Сосед у меня его брал на ремонт. У меня тогда жесткий диск посыпался. Ну, он вообще, соображает.
— Специалист, что ли?
— Да. Но он вообще на железной дороге работает.
— Предохранители меняет?
— Не знаю. У него тоже есть компьютер. Ну, он посмотрел, сказал, что жесткий диск посыпался, и что единственный вариант — это обрезать его.
— Как обрезать?
— Ну, ножницами обыкновенными.
— Ножницами?
— Ну да. Он взял, обрезал. Осталось 600.
— Чего 600?
— Ну. Этих. Как его…. Килобит.
— А…
— Ну да.
— А сколько было?
— Не помню. Кажется, четыре и три.
— А. А что за Windows стоял.
— 95-й.
— А 98-й не пробовал ставить?
— Зачем? Он же жь говно.
— Почему говно?
— А многие говорили. У Лариски человек на работе работает, он говорит, что 95-й лучше всего.
— А.
Принесли гитару. Зе стал разогревать голос. Он не на шутку гэкал, что подтверждало его истинную кубанность, но никто не обращал на это внимание. В нашей толпе мы не уставали повторять, что Зе — настоящий вокал. (Впрочем, так же, как и бокал, что иногда — одно и то же). У нас был свой неповторимый репертуар, для многих незнакомый.
— Это он голос разогревает, — рассказывал Володе почти что на ухо Саша Сэй, — профессионалам надо много времени, чтобы серьезно голос разогреть.
— Ну да, слышал, — согласился Автоян.
Пошли тосты.
За Гуй.
За Куй.
За часы (у кого-то были одинаковые с кем-то часы).
За мир во всем мире.
За университет.
За то, чтоб в следующий раз разъебать гитару.
За водку.
Пили много. Хорошо еще, никто по-пьяни не вспомнил сделать Петра. А ведь могли же вспомнить.
