— А у этого до того дошли, что на чердаке накат на дрова подпиливать стали, да все вторые двери на черных ходах пожгли, а он только все уговаривает да воззвания вывешивает.
— А в квартирах-то что делается? Прежний председатель цыпленка не позволял держать, а теперь кроликов развели, коз, — сказала женщина в платке. — Я поросенка купила, тащу его на третий этаж к себе по парадной лестнице, нарочно, чтобы на него не налететь (он по черной ходит), а, глядь, он как раз тут и идет навстречу. Этот домовой у меня сигает, из рук вырывается, а он загородился газетой, будто читает, и прошел, ничего не сказал, словно не видал.
— Может, и правда не видал?
— Какой там не видал, когда этот демон у меня чуть через перила не пересигнул, уж поперек его за живот схватила.
— Да. человечка господь послал.
— Ну. ей-богу, ничего не сделаем нынче, — сказала раздраженно женщина в платке. — вот уж целый час, как вышли, а работать еще не начинали.
— С таким председателем никогда не начнешь.
— Эх, смотреть противно. Стоим все как вареные.
Ежели б прежний-то был… Тот бы церемоний разводить не стал. Как двинул бы…
— Сразу бы заходили, — бодро сказало несколько голосов.
— Как же можно. Веселей дело бы пошло.
Трофим, штукатур, придя в волостной совет на собрание, растерянно спросил:
— Баб-то, говорят, порешили?..
— Каких?
— Да жен законных…
— Хватился… Еще на прошедшей неделе. Все, которые венчались до совета, тем — крышка.
— Да я со своей старухой тридцать лет живу, — сказал печник, — куда же я ее теперь девать должон?
— Куда хочешь, а чтобы не было ее, — сказал Митька рыжий.
— Ежели дурацкая голова чего не понимает, должна молчать, — сказал член совета. — Никто их не гонит, а требуют только, чтобы печать приложили.
— К чему печать?
Тот подумал и сказал:
— К чему положено…
— Нет, там и про старых чтой-то говорили, — сказал штукатур.
— А про старых-то, что развод допускается.
— Ну вот, это самое… Да ведь это и прежде было, насчет разводу-то…
— Прежде ты должен был, может, года три лазить за ней с свидетелями, чтобы застать ее на нехорошем деле, а теперь разводись, когда хочешь. Только подай заявление и выставь причину. А она из-за плохого обращения уйти может.
— Из-за какого обращения?
— Ну, ежели, скажем, поколотишь.
— Что же это? Значит, я теперь и бить уж не могу?
— Ругать даже не имеешь права.
— Свою-то собственную?! — сказало несколько голосов.
— Богом-то даденную?! — крикнул Прохор Степаныч, читавший в церкви за дьячка.
— Вы уж очумели с этим богом, — сказал с досадой солдат Андрюшка, которому нужно было что-то узнать от члена совета. — Так, значит, ежели я хочу развестись, могу я выставить причину, что я ее бил? — спросил он.
— Это она должна выставлять против тебя…
— Она?
— Нуда.
— А насчет имущества как? Ежели я с ней развелся, а у нас с ней — корова. За кем корова останется?
Член совета некоторое время молчал, потом сказал:
— Ежели выставишь причину, что жена виновата, то за тобой.
— А насчет новой как? — спросил Андрюшка.
— Насчет какой новой? — крикнул с досадой член совета, махнув рукой на штукатура, который тоже приставал к нему с чем-то. — Говори громче, не слыхать ничего!..
И, сморщившись, вытянул шею вперед к Андрюшке, сидевшему на задней скамье.
— Я говорю, ежели я женюсь и у новой жены корова, чья она будет?
— Общая… покамест вместе живете… и… ну, конечно, муж всему голова.
— А ежели я со старой порешу, с новой повенчаете?
— Мы не венчаем. Венчает поп. Мы только печать приложим.
— Значит, из закона выскочил, а назад уж никак? — спросило сразу несколько голосов.
— Из какого тебе «закону»? — сказал член совета. — Гражданским браком живи.
— Да я гражданским-то, может, каждый божий день живу.
— Живешь, да без печати… И ежели у нее корова есть, ты до нее касаться не имеешь права. Печать сначала приложи. Понял?
— Понял… прямо голову потеряешь, как в лесу, накажи бог.
— Много народу мучается. Третьего дня столяр из слободы со своей старухой разводился, так смотреть жалко было. Вот как жили, ну просто… Сам даже заревел.
— А из-за чего вышло-то?
— Невесту нашел. Две коровы при ней, полушубок, почесть, новый, да ржи пятьдесят пудов.
— Две коровы?..
— Да… Ну, и баба уж очень хороша… толстомордая, здоровая, лешего своротит, мешки пятипудовые таскает. А эта хоть и хорошая была баба, смирная, но много дробней. Он своих две коровы привел да ее две.
— Мать честная…
— А прочно это будет?.. — спросил Андрюшка. — Что?
— Да вот насчет имущества-то?
— А много у тебя за ней?
— За старой?
— Нет, за новой.
— Корова одна, холста пятьдесят аршин, поддевка суконная да сахару фунтов десять.
— Что ж со старой, ай поругались?
— Нет. Дробна очень. Хлебы ставит — мешка не может поднять.
— А, это другое дело.
