— Закатали один раз. По сию пору помним… — сказал черный. — А у того, кто закатывал, и теперь еще это место чешется. Налетел на него генерал — на выгоне было — да при всех исполосовал арапником. Мать честная. Видим, наш мужик только моргает да перевертывается.
— Чтоб не по одному месту попало?
— Вот-вот. Ну, мы все, как один человек: подавай жалобу, поддержим, все в свидетели пойдем. А того не смекнули, что допрашивать свидетелей-то поодиночке будут. Ну, конечно, каждый думал, чтоб врага себе не нажить: отопрусь, мол, — мое дело сторона, другие все равно покажут, и все равно этому черту сидеть не миновать и без меня. Да все и показали, что не то что арапником, а пальцем не тронул. А потом этого голубчика разложили в волости за клевету, да сами же держали и драли. Вот он какой черт был…
— Поддержали, значит, да не за то место. Ах, господи, какие дела.
К разговаривающим подходил молодой парень в пиджаке и еще издали кричал:
— Ну, чего ж расселись? Когда ломать-то будем?
— Вишь, орет… Начальство себе какое поставили, — сказал черный и прибавил: — За нами дело не станет. Сломать всегда успеем.
— Сломать недолго, — сказало неохотно несколько голосов.
— Разбирай амбар. На школу пойдет.
Несколько человек поднялись и подошли к амбару. А чистенький мужичок проворно взобрался с топором на крышу и начал отдирать тесину.
— Вишь, черт, настроил…
— Что же, хлеб вольный был. Три тройки держал. Бывало, за версту шапку перед ним скидаешь, перед чертом.
— А зачем шапку-то скидал? — сказал председатель.
— Зачем… Зачем скидают. Грому, звону этого не обе-1>ешься.
— Взять бы ссадить его, сукина сына, всыпать горячих, потом опять посадить. Катай, мол, дальше.
— Поклон нашим свези… — подсказал чистенький мужичок с крыши.
— Ну, вали, вали, после поговоришь, — крикнул председатель.
— А ты что же не работаешь? Ты начальство и должен первый.
— Кто начинает, тот и отвечать будет. А то как приедет…
— Да помер же, говорят тебе русским языком, черт.
— Мало, что помер… А кузнеца опять нету. Как языком трепать да народ пужать, так это он мастер.
Председатель взял лом и тоже залез на крышу. Он поддел ломом под тесину и отодрал ее. Когда она упала на землю, кто-то сзади сказал:
— Ох, мать честная, аж сердце оборвалось…
И все почему-то молча оглянулись по сторонам.
— Ну-ка, другая легче пойдет, — сказал чистенький мужичок и стал за конец отгибать тонкую гнущуюся тесину.
— Человек-то уж очень сволочной был…
Вдруг откуда-то из-за кустов раздался хриплый старческий голос: «Вы что тут, сукины дети, делаете? А?»
У чистенького мужика обломилась тесина, и он, не удержав равновесия, слетел, взмахнув руками, в крапиву. И сейчас же вскочил с таким ошалелым видом, как бы выбирая, в какую сторону бежать. А мужики, шарахнувшиеся к конопляникам, побросали топоры, но в это время упавший оглянулся на кусты и плюнул.
— Чтоб тебя черти взяли!
Все посмотрели на кусты и тоже плюнули. Там стоял кузнец.
— Шея-то цела? — спрашивал кузнецу чистенького мужичка.
— Цела… Самого бы так-то… Света невзвидел, думал — ума решаюсь.
Опять принялись за работу. Несколько времени все работали молча. Потом черный мужик посмотрел на свешенные доски, высморкался через пальцы в сторону и сказал:
— Здорово наворочали. Вот как приедет генерал, посмотрит, какие это, скажет, сукины дети тут наработали. Подать их сюда! Да к становому.
— Хватился, дядя… Становых-то теперь и на свете нету.
— Мало что нету.
— Ему и станового не надо, а призовет какого-нибудь одного, выйдет с палкой, говори, скажет, сукин сын, кто это наработал?
— Вот сразу работнички и объявятся, — сказали все в один голос.
На вокзале была давка и суета. Около кассы строилась очередь. И так как она на прямой линии в вокзале не умещалась, то закручивалась спиралью и шла вавилонами по всему залу.
В зале стоял крик и плач младенцев, которые были на руках почти у каждой женщины и держались почему-то особенно неспокойно.
А снаружи, около стены вокзала, на платформе стоял целый ряд баб с детьми на руках. Бабы в вокзал не спешили, вещей у них не было, товару тоже никакого не было. Но около них толокся народ, как около торговок, что на вокзалах продают яйца, колбасу и хлеб.
— Вы что тут выстроились? — крикнул милиционер. — Билеты, что ли, получать — так идите в вокзал, а то сейчас разгоню к чертовой матери.
Бабы нерешительно, целой толпой, пошли на вокзал.
Плача в зале стало еще больше.
— Да что они, окаянные, прорвало, что ли, их! — сказал штукатур с мешком картошки, которому пришлось встать в конце очереди, у самой двери.
У одной молодой бабы было даже два младенца. Одного она держала на руках, другого положила в одеяльце на пол у стены.
— Вишь, накатали сколько, обрадовались… в одни руки не захватишь. Что встала-то над самым ухом?
— А куда же я денусь? Да замолчи, пропасти на тебя нету! — крикнула баба на своего младенца.
— Прямо как прорвало народ, откуда только берутся. Вот взъездились-то, мои матушки.
— И все с ребятами, все с ребятами. Еще, пожалуй, билетов на всех не хватит.
