– Странно, мне кажется, Кербер вновь улетел. Его нигде нет. – Она пожала плечами. – Вот чудная птица!
Давид про себя усмехнулся: он мог бы рассказать друзьям, зачем прибыл этот гастролер в Пальма-Аму. Только вряд ли они поверят! А если и впрямь так? С ней, г-жой Элизабет, он прилетел сюда, и с ней же покинул город?..
Если бы навсегда!
Они вышли из зала синематографа, где только что включили свет. Лея отправилась в дамскую комнату, Давид решил дождаться ее на улице.
Был август. Уже стемнело.
Давид закурил. В пяти шагах от него, глядя на афишу, стоял мужчина в цилиндре, в сером костюме, опираясь на трость. Неожиданно он обернулся и в упор посмотрел на Давида.
Это был араб или… индус. Более того, лицо его показалось Давиду очень знакомым, он почти сразу вспомнил, где и когда видел его – десять лет назад на той самой улице, где случилась трагедия, приведшая его в тот же день в дом Огастиона Баратрана. Только у этого субъекта не было клинообразной бородки! Давид отвернулся. «Не может быть, – твердил он. – Я видел смерть того человека собственными глазами!»
Когда он вновь повернулся к афише, незнакомца не было – он исчез.
Зато Давид увидел другое: как по тротуару, исчезая в сумраке летней улицы, теряясь среди прохожих, уходила Лея. Ничего не понимая, он сбежал по ступеням и уже хотел было окрикнуть ее, но голос за спиной остановил его:
– Давид!
Около дверей синематографа стояла она. Лея развела руками:
– Ты решил бросить меня?
Он поднялся к ней, взял ее за локти.
– Это какое-то наваждение, я спутал тебя с другой женщиной. У нее точно такое же платье и темно-рыжие волосы. Я сам хотел возмутиться, что брошен.
Он сказал, что плохо себя чувствует. Голова его просто раскалывается. Наверное, синематограф ему противопоказан. Они, герои кинолент, все слишком торопятся. Прожить целую жизнь за один час – не шутка. Не лучше ли им вернуться домой?
Бродяга, проводивший ночь на берегу океана, в кустах, за диким пляжем, оторвал голову от одеяла и потянулся за бутылкой. Открыв зубами пробку, сделал пару глотков аперитива.
Закупорив ее, он заметил странную картину. У самого берега стоял мужчина, ей-ей – абсолютно голый. Стоял как вкопанный. Не свести ли счеты с жизнью надумал полуночник? Хорошо бы порыться в его одежонке! Но зачем топиться голым?
Бродяга вновь зацепил зубами пробку, вытащил ее и, поежившись, сделал пару глотков. Но к его удивлению голый человек не шагнул в сторону воды. Как видно, океан интересовал его мало. Он, подумать только, стал причудливо двигаться! Только что стоял как истукан, а тут – весь ожил. Так он – танцор! – догадался бродяга. Ей-ей, спятивший танцор! Чего только не увидишь ночью! Кого только не встретишь!
А нагой человек танцевал, но танцевал странно. И не вальс это был, и не танго. Не полька и не фокстрот… Бродяга тряхнул головой; не поверив своим глазам, вновь уставился на танцующего человека. А вернее, на ту часть пространства, что была за ним. Там, за «танцором», футах в сорока впереди, над океаном, вспыхнул свет. Алый искрящийся свет. Он становился все ярче, разрастался, набирая силу. Прижав к груди бутылку, бродяга не мог оторвать глаз от наливавшегося огнем клуба. Этот клуб – неровный, зыбкий – точно искал форму, в которую собирался вылить себя, но не находил ее. И все же огненная масса видоизменялась. Бродяга даже открыл рот: огонь, пусть – несмело, но приобретал контуры живого существа. «Господи Боже, – пробормотал бродяга, – чур меня!» Живой огонь обретал форму гигантской кошки. Уже отчетливо читалось упругое пылающее тело, длинный хвост, мощные лапы. И морда с открытой пастью.
Бродяга не смел шелохнуться. «Господи Боже, – повторил он. – Что же это творится?!» Не вино ли сыграло с ним такую злую шутку? Потому что поверить своим глазам было трудно, ой как трудно!..
