— Ни хрена ты мне не отец! Ты врал мне все время! Ты вообще педик! Извращенец! Знать тебя не хочу!
— Юра! Остановись, черт… — он берет меня за руку.
— Отвали! — резко одергиваю. — Не трогай меня! Хоть соврал бы и сейчас! Ну! Нет же!
— Куда ты собрался? — Андрей как будто пропускает мои последние слова мимо ушей.
— Куда угодно! — стискиваю зубы от злости. — К тете Насте! От тебя подальше!
Кидаю в сумку все подряд, что попадется под руку, даже думать не могу — все мысли как туманом заволокло. Когда места не остается, застегиваю молнию. Андрей стоит в дверях, преграждая мне выход.
— Да погоди ты! — старается он своим растерянным тоном погасить пожар, который уже сжег все дороги, ведущие в этот дом. — Стой! Как ты узнал?
Всё! Черт, всё! Он уже открыто признается! Ну, правда, хоть бы соврал, а! Ну, врал же столько лет! А теперь что?
— Отвали! — я слегка толкаю его. Меня передергивает изнутри от злости, обиды и мерзости. — Дай пройти! Как надо, так и узнал! Фу! И не звони мне! И не приходи! Не хочу тебя больше знать! Врун! Педик!
Я ухожу. Андрей ничего не говорит. Не оправдывается. Не устраивает скандалов. Не бежит за мной. И правильно! Да и что он может сказать. Отец-педик. Что может быть хуже! Уж лучше бы никакого не было.
Сажусь в автобус и пока еду, мысли выгрызают мне дыру в голове. Канарейкин пришел и заявил всему классу, что видел моего отца в гей-клубе с каким-то мужиком. Ему, конечно, никто не поверил, но он показал фотку на своем телефоне. Я накинулся на него, но меня оттащили. И моментально все забыли, что это сам Канарейкин педик. Моментально все стали смотреть на меня, как будто я недоеденный столовский пирожок, валяющийся в углу. Я толкнул кого-то, взял рюкзак и убежал, еще не вполне веря во все это. Но потом дома… У меня темнеет перед глазами. Голова кружится. Так вот почему мама его бросила! Выгнала и запретила ко мне приближаться. Так вот почему тетя Настя его ненавидит! Вот почему он так завелся тогда из-за Канарейкина! И не было у него никаких телок — я сам их выдумал от неизвестности. И не бабам он все время названивал. Черт! Влад… Не просто друг. И я вдруг понимаю — не ревность была каждый раз в глазах Андрея, а тупо страх спалиться.
На тренировку не иду. Приезжаю к тете Насте. Она, конечно, на работе, и поэтому мне приходится ждать на лавочке у подъезда. Ветер такой промозглый, уже совсем зимний, а я как был в осенней куртке и тонкой шапке после школы, так и не переоделся. Ноги в кроссовках у меня уже окоченевшие, когда из-за угла появляется наконец тетя Настя. Видит меня, глаза таращит, подбегает и начинает осматривать, как будто я инвалидом должен был к ней прийти.
— Юрочка, — причитает, — что ты здесь делаешь? У тебя все хорошо?
— К вам можно, тетя Насть? — спрашиваю, переставляя ноги, пытаясь отогреться.
— Да ты замерз-то! Да, конечно! Пойдем-пойдем скорее!
У тети Насти все как раньше. Ничего не изменилось. Я раздеваюсь. Она дает мне дурацкие шерстяные носки желтого цвета. Спрашивает еще, голодный ли я. Отвечаю, что конечно. Я бы слона съел, но пока только бутерброды с колбасой.
— Сейчас я картошечку пожарю, Юр! Подожди немного!
— Угу, — отвечаю, набив рот.
А потом тетя Настя так смешно зависает с деревянной лопаткой в руке и, перестав мешать картошку, смотрит на меня с каким-то ужасом в глазах.
— А чего ты пришел-то? — спрашивает она.
Я как раз дожевываю хлеб вместе с остатками голода и уже снова могу быть злым на весь мир. И на тетю Настю, кстати, не в последнюю очередь. Она ведь тоже та еще врушка оказалась! Все вокруг сплошные вруны.
— Вы знали, да? — начинаю. — Знали, что Андрей такой?
— Какой? — аж подпрыгивает тетя Настя и отставляет с плиты сковородку.
— Такой! — нервно повышаю голос. — Педик. Или гей. Как там правильно их называть.
— О господи! — выдыхает тетя Настя. — Да откуда ж ты узнал…
— Ниоткуда! — огрызаюсь. — Вы знали, да?
— Юр, так ведь… — она никак не может найтись, что сказать, как бы оправдать свою ложь. — Господи! Да какой же он мерзавец, ребенку-то такое рассказать! Вот ведь…
— Отстаньте! — я отталкиваю, когда она пытается обнять меня.
Бесит, что тетя Настя называет меня ребенком! Просто вымораживает!
— Какой же гад… — продолжает причитать она.
— Да не он это рассказал! — кричу. — Я сам узнал!
— Как же?
— Да никак!
Мы замолкаем. А потом я спрашиваю, могу ли пожить тут, и тетя Настя с удовольствием соглашается.
Спать мне приходится на неудобном раскладном диване. Тетя Настя живет в однушке, сама спит на кровати за ширмой, а мне теперь стелет на диване. Впрочем, к черту, все равно я всю ночь ворочаюсь. Я все думаю, как же так получилось, как же вышло, что мой отец и вдруг такой. Часа в три ночи тетя Настя обнаруживает себя — тоже не спит.
— Они с мамой поэтому разошлись, да? — спрашиваю я тихо.
— Поспи, Юр…
— Да что поспи! — моментально вспыхиваю. — Поэтому, да? Потому что она узнала, что он из этих?
— Ох, Юр, — тетя Настя встает со своей кровати и присаживается рядом со мной на диван. — Как-то не знаю даже, как тебя сказать…
— Ну, как-нибудь скажите уж!
