В итоге, Юля сводит все к невинной шутке и недопониманию и, видимо, чтобы закрепить материал, платит за ужин сама, объясняя это тем, что «ну откуда у меня могут быть деньги, я ведь даже несовершеннолетний». Конечно, мне ничего не светит. Не дорос еще. Самая настоящая дискриминация по возрастному признаку. Даже здесь у них, в Европе, эти предрассудки. Ну, год же всего разницы между семнадцатью и восемнадцатью, а на деле — настоящая пропасть.
Расстроенный, я возвращаюсь и рассказываю обо всем Андрею.
— Блин, — ругаюсь, — я ей можно сказать, в любви там признался, а она еще и сама за ужин заплатила…
— Ну, положим, не то чтобы в любви, — поправляет отец.
— Да все равно! — машу рукой. — Она на меня как на ребенка смотрит. Это бесит!
Андрей сидит за столом, подперев рукой подбородок, и пристально на меня смотрит.
— Что? — спрашиваю слегка растеряно.
— Конечно, ты не ребенок, Юр, — говорит он. — Раз осмелился открыто сказать о своих чувствах, то уже ответственный мужчина. И как ты на это решился все же?
— Я хотел быть как ты, — отвечаю тихо, опустив глаза.
— Как я? — смеется Андрей. — Да ты что! Я всю жизнь был трусом!
— Да прям!
— Я всегда боялся, Юр, правда. И начал бояться, кажется, даже раньше, чем все нормальные дети. Сначала себя, потом окружающих, потом самолетов, потом близких отношений, потом потерять тебя… Я не пример смелости уж точно.
— Да ну тебя! — машу рукой. — Я тебе о серьезных вещах говорю, а ты… Ты иногда такой дурак, пап!
Я фыркаю и ухожу в свою комнату. О Юле теперь надо срочно забыть, а то голова взорвется. Надо возвращаться к Верке. Верка клевая, и когда-нибудь ей тоже обязательно будет двадцать семь. Тогда и мне будет уже не семнадцать. Когда-нибудь и Верка будет такой же умной, как Юля.
Проходит еще неделя. Я не появляюсь в больнице, чтобы не пересекаться там с Юлей. Не знаю, если честно, как теперь смотреть ей в глаза и о чем вообще говорить. Если для нее этот год так важен, то мне нечего ей больше сказать. Андрей передает мне от нее приветы и сообщает, что она интересовалась, как у меня дела. Я только нос ворочу. Андрей смеется надо мной. Влад демонстрирует удивительную динамику, от которой доктор Лампрехт прыгает до потолка. И отцу это придает еще больше сил, которых теперь хватит еще на одну небольшую войну.
В пятницу вечером Андрею приходит письмо по электронке, которое провоцирует долгую переписку с периодически вылетающими нецензурными словами. В итоге переписка с главным редактором какого-то центрового русскоязычного гей-издания Германии выливается в телефонный звонок.
— Я хотел узнать, — спрашивает редактор после приветствия и представления, — Вы будете участвовать в прайде в составе колонны в поддержку геев России?
— Где участвовать? — раздраженно отвечает Андрей.
— Мы можем…
— Нет! — он хочет положить трубку, но все же добавляет. — А с какого хрена я вообще должен там участвовать?
— Я просто подумал… — подбирает достойное объяснение редактор, — мы подумали, что в вашей ситуации, когда все так переживают, это было бы…
— Все? — Андрей чуть не давится злостью. — Кто все? С какого хрена переживают?
Это оказывается для отца очень неожиданным. Уйдя с головой в заботу о Владе, он перестал следить за новостями, особенно за новостями гей-порталов. А тут вдруг оказывается, что они с Владом уже давно настоящие герои первых полос. Их фотографии с завидной периодичностью появляются в интернете, быстро обрастают комментариями сочувствующих, а сбор денег на реабилитацию Влада продолжается теперь с новым рвением. И всех интересует, пойдет ли Андрей в составе русской колонны на берлинском гей-параде. Отец читает, кликает мышкой на материалы по теме, и мы чуть не лишаемся еще одного ноутбука. В конце концов, Андрей берет себя в руки, делает несколько глубоких вдохов, снова звонит этому главному редактору и сообщает, что даст интервью. Тот, кажется, готов все дела бросить и сейчас же связаться по Скайпу, но Андрей жестко обрывает его и говорит, что все разговоры завтра.
Это интервью — непростой шаг для Андрея. Состояние Влада он неохотно обсуждает даже с врачами и со мной, но, видимо, наступает момент, когда избегать разговора уже нельзя. Я знаю, как он не любит всех этих активистов, которые не раз обвиняли его в равнодушии и лицемерии. Я и сам их теперь терпеть не могу, потому что уж чего-чего, а равнодушия и лицемерия в моем отце не наблюдается. Я стою в дверях, облокотившись о косяк, и слушаю. Сначала этот редактор своим приятным слащавым голосом все пытается расспросить о Владе и об «их тяжелом пути к выздоровлению», Андрей отвечает односложно, чтобы тот особенно не разгулялся со своей журналисткой фантазией, а потом наступает момент истины.
— Что касается сбора денег, — объясняет Андрей, — мы никогда не просили ни о каких сборах и ни от кого ничего не получали. Более того, операции и реабилитация давно оплачены. Я благодарен всем неравнодушным, но на их месте я бы весьма настойчиво поинтересовался у организаторов данного проекта, куда пойдет собранная сумма. Явно не нам.
