Папа подвел меня к нише в стене – там были крючки для одежды и стойка для обуви, почти как в спортивных залах. Он расшнуровал мартинсы и поставил их на стойку. Забавно, он только мартинсы носит – даже купил себе пару зеленого цвета. У всех наших папы носят кроссовки, но мой папа терпеть их не может. Будто так и остался жить в том времени, когда был панк-рокером.
Он посмотрел на меня.
— Доча, обувь надо снять. В уличной тут нельзя.
Я поставила ботинки на стойку возле папиных, и мы прошли по коридору на кухню. У одной стены была раковина и шкаф со столешницей, на нем помещались только чайник и микроволновка; в углу ютился столик, под ним – две табуретки. Все было чистенькое, но капельку убогое, и когда папа открыл дверцы шкафа, я увидела кучу тарелок и чашек самых разных мастей.
Он включил чайник и поставил на стол две чашки: одну с ободочком из розовых цветов, другую с красно-черными полосками и картинкой из комикса «Dennis The Menace». Он опустил пакетик чая в чашку с цветочками и повернулся ко мне:
— Одного на двоих нам хватит?
Потом вышел в прихожую и вернулся с пакетом молока.
— Холодильник за дверью, сюда не помещается.
— Да, тесновато у вас. Как вы умудряетесь тут готовить?
— А здесь почти не готовят. Разве только чай. И я вот, если не ужинаю с тобой и с мамой, разогреваю что-нибудь в микроволновке.
— А как же ламы? Я понимаю, они просветленные и все такое, но вряд ли они воздухом питаются.
Папа налил кипяток в чашку и надавил на пакетик ложкой.
— Кроме ринпоче никто тут не ночует. Они живут рядом, минут десять пешком. Они дома едят, и ринпоче к ним уходит.
— То есть, вы с ним одни тут живете?
— Тут обычно полно народу. Ламы тут молятся и проводят занятия по медитации. И еще разный народ медитирует или просто в гости заходит. Мы одни остаемся только ближе к ночи. Он из комнаты почти не выходит.
Он приготовил чай и протянул мне пачку диетического печенья.
— Пап, спасибо.
— Попьем чайку, и покажу тебе комнату для молитв.
Оказалось, это просто большое помещение. В одном конце - невысокий помост с огромной статуей Будды, а перед ним – фонарики и подставка для благовоний. Белые стены, гладкий деревянный пол. В церкви столько всего, а здесь как-то пусто. Я не знала, как себя вести. Надо перекреститься? Я глядела вокруг и пыталась понять, что папа здесь нашел, что его так увлекло, когда он пришел сюда в первый раз – но так и не поняла.
Папа указал на груду подушек и пенок в углу.
— Когда медитируешь, на них можно сесть. Ламам это не нужно, но на Западе мало кто может сидеть, скрестив ноги, подолгу и безо всяких подушек.
— Понятно.
— Я тут стену буду расписывать. По ночам все лежал и думал, что стена какая-то голая, и капельку цвета не помешает. Решил скопировать что-нибудь - ну, разобью на квадраты, потом нарисую. Конечно, времени уйдет порядочно, но будет здорово. Ринпоче идею одобрил.
— Папа, ты тут спишь?
— Ну да. Вон там в углу, в спальнике. Сперва я ночевал в другой комнате, но после занятий приходилось все время стулья передвигать, чтобы где-то устроиться, поэтому я спросил у ринпоче, можно ли перебраться сюда. Тут здорово, будто впитываешь всю эту атмосферу.
— А я и не знала. — Я думала, у папы в Центре своя комната, а он тут, оказывается, почти как бродяга.
Мы снова вышли в прихожую.
— В конце коридора комната ламы, рядом с ней ванная. А здесь проходят беседы разные, встречи, занятия йогой – все, что угодно.
Он толкнул дверь, и мы вошли в большую комнату, где было много стульев: часть расставлена по кругу, остальные – стопками у стены. Возле окна - письменный стол, на нем статуя Будды. На стенах - плакаты, большинство с Буддой, а один с хитроумными круговыми узорами.
— Мандала?
— Точно. А ты откуда знаешь?
— В школе учили. У нас же сейчас буддизм по религиоведению.
— Надо же, доча. Выходит, мы с тобой учим одно и то же! Наверно, это карма.
— А что это - «карма»?
— Думаю… ну, когда делаешь что-то, а тут раз – и что-то еще случается, как будто… это судьба. Как моя бабушка говорила: «Чему бывать, того не миновать». Наверное, это карма.
— А как же свобода воли? Мы же сами выбираем себе судьбу?
— Ну, да.
— А если мы сами выбираем, что тогда предопределено?
— Честно сказать, не знаю.
— Но я думала, ты буддист и во все это веришь.
— Не знаю, на самом деле. То есть, конечно, я всему учусь, но часто я не… ну, это слова просто, и все.
— Это как?
— Ну, слова для меня – не главное. Не слова, не какие-то мысли, а вот это все. Вот этот воздух, медитация, ламы - понимаешь?
Я посмотрела на стену за папиной спиной, на стойки убогих пластмассовых стульев и плакаты, прилепленные скотчем.
— Нет, пап, если честно - не понимаю.
Я закрыл за Энн Мари дверь и вернулся в комнату для медитаций. Увидел в окне, как она переходит дорогу и идет к автобусной остановке. Я надеялся, что она обернется и помашет мне рукой, но она все брела, опустив низко голову, надвинув капюшон, чтобы дождь не бил по лицу.