Тетя Триша положила одну руку маме на плечо, другую - папе.
— Эй, сейчас не время и не место. Думаю, Джимми, тебе лучше уйти.
— Да, катись ко всем чертям. — Дядя Пол стоял, качаясь, в дверях гостиной. — Проваливай, иначе… ты… у меня…
Он подошел к папе, который почти на шесть дюймов его выше, потом наклонился, и его стошнило прямо папе на ботинки. Выпрямившись, он продолжил, как ни в чем не бывало:
— … свалишь у меня.
Пока все это творилось, о ламах будто забыли. Я решила, что они ушли, но потом заметила, что дверь в комнату бабушки закрыта, а оттуда доносятся странные звуки. Я проскользнула в спальню. Они сидели, скрестив ноги, у гроба на полу - и пели. Наверно, так можно сказать, но звуки были чудные, гортанные. Ничего подобного я не слыхала - может, капельку что-то похожее было по телеку на фестивале «Мод» . Глаза у них были закрыты, они словно перенеслись куда-то в иной мир. Я хотела сказать им, чтоб они ушли, пока все окончательно не перессорились, но просто не смогла. Все стояла и слушала. Не знаю, о чем они пели, но меня это совершенно захватило.
Я обожаю петь, и, как правило, не задумываюсь, просто пою и все, но иногда мне кажется, что мой голос будто приходит откуда-то, и это не я пою. Помню одну репетицию - в классе кроме меня и учительницы музыки никого не было. Я закрыла глаза, и ощутила, что звучит все тело – будто я была музыкальным инструментом, и на нем кто-то играл. Свой голос я слышала будто издалека. Когда я допела, в классе повисла тишина. Учительница ничего не сказала, так молча и сидела. И вот теперь, слушая, как поют ламы, я ощутила то же. Они были как инструменты, и музыка текла через них. И эти звуки, которые сначала показались мне резкими и нестройными, стали самыми прекрасными звуками на свете. Я села и закрыла глаза.
Не знаю, сколько мы так сидели. Казалось, несколько часов, хотя на самом деле всего несколько минут, потому что все закончилось, когда вошла тетя Триша и сказала:
— Извините, но вам, наверно, придется уйти. Сейчас будет розарий.
Ламы поклонились и ушли.
Утро в день похорон выдалось холодным и ясным, иней побелил ветровые стекла машин, и кругом – чистота, свет, словно Господь Бог устроил это все ради мамы. Ей бы это понравилось.
Ночью, после той истории с ламами, Джимми и Полом, спала я неважно. Мне снилась какая-то муть – за мной гонялись ламы в пурпурных облачениях, а я пыталась попасть к себе домой, но заблудилась и не могла найти дорогу. Утром я подошла к зеркалу и увидела глубокие морщины и темные круги под глазами – я постарела лет на десять.
Наверно, ничего нет ужаснее той минуты, когда входишь в церковь и видишь: вот, гроб, а в нем – твоя мама. Когда умер папа, я думала, ничего страшней быть не может. Может. Мне было всего пятнадцать, и тогда я поняла: так, как прежде было, никогда уже не будет. В детстве я была больше папиной дочкой, но когда выросла и обзавелась семьей, мы с мамой стали ближе друг другу. А когда она заболела, виделись почти каждый день. И вот, настал день ее похорон.
В церкви народу было битком. Вся семья собралась, все родственники – и мои, и Джимми, - и соседи, и прихожане. Половину гостей я видела впервые, но у мамы в «Клубе Глазго» было много друзей, и все приехали. Пришел и мистер Андерсон вместе с сыном, а накануне он прислал очень красивый венок. И Ниша была вместе мамой, и Шарлин – хотя они с Энн Мари в последнее время почти не общаются, все равно хорошо, что она пришла. Месса была прекрасная. Маме понравилось бы. Наверно, и понравилось, ведь каким-то образом она была вместе с нами.
По правде говоря, я не знаю, во что верю. В церковь я ходила из-за Энн Мари. Хотела, чтобы она верила во что-то - пусть я сама не уверена, что все это правда. Думаю, это лучше, чем ничего. За годы брака мы с Джимми пару раз на эту тему повздорили — он перестал ходить в церковь, когда был еще подростком, - но, в конце концов, он мне уступил. Он был не против, чтобы Энн Мари покрестили, но вовсе не горел желанием отдать ее в католическую школу. Однако, я хотела, чтобы у нее было миропомазание, первое причастие и все, что положено; а когда она пошла в обычную среднюю школу, не в католическую, я вовсе не возражала: она уже достаточно взрослая, может решить сама, что ей ближе. Я просто хотела, чтобы, если понадобится, она знала, где найти утешение.
А служба, и правда, утешает. Особенно музыка. Эти старые гимны. «Иисус Милосердный». «Salve Regina» - ее пела Энн Мари. Все молча слушали, только тетя Роза у меня за спиной сморкалась в платок. И в конце, когда священник окропил гроб святой водой, произнес последние слова и в процессии все направились к выходу, зазвучала «Звезда над морем» .
И тут меня накрыло. Горло перехватило, подступили слезы. Энн Мари взяла меня под руку, и мы пошли вслед за гробом. Его несли Пол, трезвый как стеклышко, Джимми, Джон, Алекс и два служащих из похоронного бюро. Когда умер папа, я завидовала Полу – ему разрешили нести гроб. Как-то несправедливо, что женщинам нельзя вот так провожать родных в последний путь.