Папа — сказала мне потом мама —
Так вот, под одеялом оказался не комод, а рояль. Чёрный, словно баржа на реке, он стоял среди другой мебели и свысока смотрел на упавшего папу. Внутри рояля, как и внутри папы, что-то гудело. Это были струны и — любовь к музыке.
Оправившись от падения, потирая ушибленную ногу и плечо, папа зажёг в актовом зале свет, нашёл среди мебели подходящий, высокий стул и сел за инструмент.
«Кажется, я играл свои любимые композиции полчаса… Или час», — говорил папа. «Или два часа?» — пошутила мама.
«В общем, когда я поднял глаза, оторвал взгляд от клавиш и блестящей крышки рояля, то увидел, что вокруг меня стоят мои друзья — маленькие люди, с открытыми ртами, и очень внимательно на меня смотрят. Я перестал играть, а директор ДК Максим Цойкин вышел вперёд всех, положил мне руку на плечо и сказал:
„Сыграйте для нас, пожалуйста, ещё. Инструменты не могут сделать маленькими, чтобы мы могли играть. А вы — не только высокий и добрый, но ещё и очень талантливый человек“».
Почему о плохом и грустном можно писать целые тома и библиотеки, а о хорошем получается едва ли пара страниц?
Когда рассказываешь о неудачах, обидах, грусти — каждая подробность становится очень живой, интересной, а вот о радости… Только услышав слова «улыбнулся», «почувствовал тепло» и «тут всё наладилось» — люди машут руками, кивают, буквально пролистывают твой рассказ, и им становится неинтересно. А что же им ясно? Может быть, счастье все так любят и его ждут, потому что узнают с первых букв?
С вами бывало по-другому?
В зале было темно: раскашливались скрипки и музыканты, ухали трубы, шелестели пышные платья. Я вдыхала наполненный волнением воздух — у меня кружилась голова, так я переживала. Тяжёлые бордовые шторы то там, то тут показывали ноги, руки, спины сотрудников консерватории. Все готовились к концерту.
Мама — совсем высокая, совсем красивая, в длинных-длинных серёжках — сидела рядом и держала меня за руку. Мы обе пахли духами, как цветы: из трёх флакончиков я обрызгала себя, ещё из одного — букет цветов, и ещё из одного разрешила надушить себя мама.
Нет, это не концерт в ДК для маленьких человечков. Это премьера симфонии в Большой консерватории. Как мы тут оказались с мамой?
С нашего балкончика открывался лучший вид на зал и на
Барабан, как медведь, заворчал в правом углу. Папа стоял с дирижёром за кулисами: последние приготовления перед концертом не могли пройти без него. Музыканты рассаживались по табуреткам и стульям, улыбались друг другу, протирали очки и открывали ноты на нужных страницах. Над нотами привставало на цыпочки имя папы: Аркадий Глушков.
Свет совсем погас, и в уплывающих влево и вправо шторах появились дирижёр и папа. На них набросились два ярких луча софитов, папа и дирижёр поклонились залу и под аплодисменты спустились к музыкантам. Грянула музыка.
Она дрожала, как люстра, знакомо накатывала волнами, лилась под балкон, исчезала и вдруг стеной обрушивалась на зал из дальнего угла сцены. Эх, послушало бы эти звуки папино старое фортепьяно: ему не гудеть так в нашей гостиной, сколько ни стучи, согнувшись над клавишами, и ни бей по педали ногой.
Через несколько минут к нам на балкон зашёл папа. Мама заулыбалась, папа поцеловал меня в затылок и присел на перила. Мне показалось, что стало ещё светлее.
Музыканты на пару секунд затихли, опустили смычки, скрипки, расслабили пальцы и шеи. И тут же, с новой силой, полилась музыка. Это — вы не поверите! Это было моё египетское танго! Танго, которое папа сочинил для меня и борьбы с хандрой.
Золото пустыни, чёткий ритм, ветер, профили египетских богинь и богов с головами львов, котов и собак наполнили зал консерватории. Таким большим, словно пирамида, я его ещё не слышала! Папа подмигнул мне и, повернувшись в профиль, выставил голову вперёд, словно голубь или египтянин.
Как же так вышло, что папину музыку играл целый оркестр в консерватории? Оказалось, объявление, напечатанное после моего похода в редакцию газеты, то ли по ошибке, то ли по воле очень заботливых сотрудниц, напечатали ещё раз. Выделили в рамочку в понедельничном номере в начале июня — через пару дней после падения папы со стремянки в ДК.
В тот понедельник папа отмачивал холодными компрессами ушибленные коленку и поясницу, ему было не до газет. Поэтому — уже без моей помощи — он снова пропустил объявление.
