Когда музыка стихла, папа сказал: «У жаб — совершенный музыкальный слух. Лучше, чем у любого человека. Поэтому внутри людей они мучились от фальшивых нот и скрипучих проигрывателей». Жаба, запрыгнувшая на крышку фортепиано, согласно кивнула.
«И теперь я не хочу мучить их. И не смогу врать пациентам, что в их икоте виноваты жабы, а не плохая музыка».
Эх, видите, какое название у этой главы? Кажется, в жизни каждого человека наступает этот вечер. Пожалуйста, не качайте головой — с вами это тоже случится.
Папе нужно было принять решение: оставаться на работе в Исследовательском институте или уволиться и рассказать всем о тяжёлой судьбе внутренних жаб?
Он грыз карандаши, кусал губы, разбил три стакана и даже попросил маму выключить радио (чего с ним раньше не бывало), но решение так и не принималось.
Поэтому папа пошёл на пробежку, съел три порции манной каши и открыл словарь Даля (он иногда пролистывал словари в поисках какого-нибудь вдохновляющего слова, например посекунчик, или корюшка, или апробация, или каракуль). Усевшись в кресле, папа громко выкрикивал: «Выхухоль!», «Сыпь!» и «Кружево!», и прислушивался, как отзываются в комнате и в его душе эти слова. Хрустальная люстра звенела в ответ, шкаф пожимал дверцами, шторы уворачивались от слов, словно играли с папой в вышибалу, а сам папа… Сам папа захлопнул книжку и даже стукнул ей себя по лбу: тяжёлый и большой, как кирпич, словарь папе не помог.
Взяв банку со спасённой жабой, я подошла к несчастному папе и предложила пойти в парк. Папа согласился: «Жабу нужно аккуратно выпустить на свободу».
Мы гуляли по узким дорожкам и широким аллеям, выпустили жабу — она отпрыгнула за клумбу, оглянулась на нас с благодарностью и скрылась в узорах парка. Ещё мы покормили лебедей (лебеди скользили по пруду, будто утюжили огромную простыню), съели по два пломбира и наконец сели на лавочку, чтобы
Мы молчали.
И ещё молчали.
И ещё.
Потом переглянулись — и пошли домой.
Вставляя ключ в замочную скважину, папа проскрипел: «Кажется, настал этот день. Вернее, вечер. Вечер важных вопросов».
В квартире было уже темно, но свет мы не включили: папа зажёг три больших свечи и сел перед журнальным столиком. На столике лежали блокнот и ручка, папа был очень серьёзен. Сперва он писал вопрос, сидя на одном крае стола, потом пересаживался на другую сторону и пытался на него ответить. Вопросы были примерно такие:
«А жалко ли тебе жаб? Или ты хочешь войны с системой?»
«Куда ты пойдёшь работать дальше?»
«А как же манная каша?»
«Куда девать сотни жаб, которых ты спасёшь?»
«А если будет мировой скандал?»
«А если жабам нравится так жить?»
Выражения лица у папы были примерно такие: гнев, растерянность, кислая мина, будто он проглотил аскорбинку без сахара, съехавшие на кончик носа глаза — так папа пытался почувствовать себя жабой. Ещё он расчёсывал брови, полировал лысину и стучал пальцами по столу, кричал и бросался блокнотом и ручкой — правда, в стену.
В итоге, раз пять поссорившись и помирившись с самим собой, папа обнял папу, то есть обнял сам себя, и решил: «Дела нужно доводить до конца! Я заменю в институте музыкальное оборудование, напишу доклад про музыкальный слух жаб и постараюсь узнать историю их появления в организме человека. И только разобравшись, уйду из института».
Вот это у меня папа!
В моей школьной столовой готовили плохо — мама и тетя Света, её сестра, даже когда очень уставали, варили борщ или жарили котлеты намного вкуснее. Но есть одно блюдо, которое нравилось всем школьникам и съедалось до конца. Даже самые капризные девочки и самые противные мальчики с удовольствием ели грибной крем-суп. А если в него положить ложку сметаны… В чём же секрет этого школьного супа?
Приняв волевое решение, папа приступил к
В доме появилась целая коробка книг про жаб: мифы и легенды о жабах, брошюры с рисунками жаб в профиль, анфас и в разрезе, альбомы с фотографиями разных видов жаб и научные труды о роли жаб в пищевой цепочке.
Лохматый, с блестящими от долгих часов чтения и идей глазами, папа рисовал схемы и писал в столбик цифры и слова. На обед к нам приходили такие же лохматые, с очками на носу, папины коллеги — это были учёные из Исследовательского института.
