На следующее утро, собрав все фотографии в папку, папа завтракал с невероятным аппетитом. «Не нужна мне больше эта газета!» — с театральной серьёзностью сказал он и развернул бумажное полотно над столом. Газета писала о спортивных соревнованиях, гастролях европейского цирка, цене на сахар и зарядке для глаз. Ещё газета писала, конечно же, о поиске новых сотрудников в магазин мужских галстуков, смелом бухгалтере в страусиный питомник, молодой телефонистке в бюро переводов с русского на китайский, а также о машинисте детского поезда без аллергии на сахарную вату.
Папа закрыл газету, допил кофе и направился к двери: «Сегодня буду снимать балет. И ещё хочу забежать на рынок — там так ритмично висит колбаса в мясном отделе». Мама попросила купить ей пару куриных ножек и фарш из индейки.
«Куриные ножки!»
Когда папа вернулся, он стукнул двумя окорочками по тумбочке в прихожей, словно барабанными палочками. На секунду я даже поверила, что сейчас тумбочка загудит как барабан. «Это же… ножки музы! А какие на рынке свиные головы. А эти сырные ряды… М-м-м-м-м».
Квартиру опутали фотоплёнки, проявлялись новые кадры, а папа вдруг замер перед своим старым фортепиано. Почесал затылок, оглянулся, словно за ним следил кто-то строгий, и сел за инструмент.
Инструмент загудел торжественно, прямо, строго, музыка пахла взглядом в светлое будущее, чесноком и луком. На кухне в кастрюле уже кипели куриные ножки. Мама заглянула в комнату и спросила, были ли в мясных рядах на потолке красные звёзды. «Были!» — с восторгом ударил по клавишам папа. «Прекрасно! Ты очень хорошо их сыграл», — похвалила его мама.
Также папе удался колбасный этюд, молочная элегия и прелюдия к рыбному ряду.
Вдруг зазвонил телефон. Звонили из Парка Всех Народов и Городов. Папу вызывали на работу.
Папа рассказывал мне, что в детстве его очень расстраивала
Если кого-то во время тихого часа ставили в угол, папа выбирался из своей кровати и подползал к несчастному, чтобы его поддержать. Он брал малыша за руку и лежал под столом, чтобы воспитательница его не видела. И иногда он засыпал. Но весь детский сад — рассказывал мне папа — знал о его любви к справедливости, и поэтому на него никогда не ругались.
«Мне казалось, что я делаю что-то важное…» — говорил папа.
Итак, папу вызывали на работу в дирекцию фестиваля. Обычно присылали курьера за папкой свежих фото, а тут — позвонили и попросили приехать в парк «для важного разговора».
Папа взял фотоаппарат и пару объективов. В папках лежали последние снимки засохшей, старой ёлки, которую вместе с гирляндой кто-то выкинул в конце мая, и целой горы цветных сухих макарон.
Оказалось, папины фотографии вызвали такую бурю эмоций и вдохновения, что теперь его хотели просить снимать ещё и для автора стихов в открытках и модельера.
Папе выдали новые папки — к красной, для кондитера, и синей, для композитора, добавились зелёная для поэта и чёрная для модельера.
И вот, проходя по длинному коридору с мягким красным ковром, словно по арене цирка, папа вдруг услышал… Вы не поверите, человеческие стоны и плач!
Оказалось, что за одной из дверей, на которой висела табличка «Для персонала», кто-то хныкал, плакал и рычал. Папа подошёл поближе, подёргал дверную ручку, потом спросил, кто плачет за дверью и можно ли ему помочь. Услышав голоса, он сильно толкнул дверь и зашёл в тёмный кабинет.
А там, за столами, под лампами, сидели мужчины и женщины. Их ноги были прикованы наручниками к ножкам стола! В конце кабинета, на длинной цепи, у плиты стоял кондитер. В густую, ароматную карамель падали солёные, горькие слёзы.
Среди пленников были те, для кого папа фотографировал вдохновение. Композитор оказался похож на старого уставшего пса, у него обвисли щёки (кажется, он давно не улыбался), торчали в разные стороны волосы, а «бабочка» давила на шею. Кондитер был совсем невысокий и очень худой, похожий на воробья. Модельер, лёгкая, хрупкая девушка, носила часики на запястье и огромные очки на кончике носа. Поэт был больше похож на учителя физкультуры, чем на поэта. Эти и другие «узники» фестиваля теперь смотрели на папу внимательно и со страхом. Когда они узнали, что папа — новый охотник за их «музами», они сперва обиженно отвернулись, а после рассказали, что их на самом деле вдохновляет.
Оказалось, кондитер любил скрип качелей, раскрошившийся кирпич и тоненькие линии фонарей на тёмной аллее. Композитор радовался лунной корочке остывшей овсянки, горам книг в кабинете, медленно плывущим потокам машин и кружащимся на каруселях детям. А вот модельер нуждалась в идеальных линиях плиток шоколада, паркета, тетрадок в клеточку и бегущих теней от прутьев забора.
Что любил автор стихов для открыток? Вообще, он был
