На все четыре стороны – ни деревца: одна степь и трава, скошенная третьего дня, уложенная валками из-под косилки, уже пожелтевшая. А по краям балки, – там, куда не добралась сенокосилка, – высокая, сочная трава, будто море, волновалась под ветром, переливаясь всеми оттенками зелёного – от насыщенного густого до разреженного бирюзового.
На синем небе – ни одного белого пятнышка. Солнце поднялось над горизонтом и, несмотря на то, что было раннее утро, угрожающе припекало через одежду.
Николай Данилович, покряхтывая, но вместе с тем и по-молодецки, упёрся одной ногой в заднее колесо и, уцепившись за правый борт, запрыгнул в кузов. Оттуда аккуратно спустил вилы, две косы и спрыгнул на землю сам. В руках он держал старый оселок, траченный в своей середине многочисленными оскользами металла.
У мальчика были свои, специально под него сделанные, вилы с коротким черенком и такая же коса. Дед три года назад научил его, как удерживать полотно под правильным углом, как стоять, как поворачивать корпус туловища, чтобы трава ложилась под корень аккуратными валками.
Мальчику каждый год приходилось обновлять свои навыки, и первые часы работы всегда проходили не продуктивно. Зато с вилами он управлялся куда увереннее: с лёгкостью ворочал он мокрые от вчерашнего дождя валки сена, обращая их сухой стороной к земле, влажной – к солнцу.
– Внучек, достань-ка воду из кабины, сложи под валок, иначе нагреется.
– Деда!
– Да?
– Сено мокрое сверху. Как же его переворачивать?
– Это роса, внучек. Она быстро сойдёт.
Работать откровенно не хотелось. Дедушка сказал, что это с непривычки. Мальчика пугали валки, лежащие перед глазами: их было не счесть, и каждый из них протягивался метров на триста в длину. Переворачивая мокрое сено, он отвлекался мыслями далеко за пределы луга и даже времени.
Давно уже Данил заметил за собой эту способность – через какое-то время работа становилась не в тягость, не отмечалась в сознании, если занять свои мысли чем-то интересным. Сам же он в такие минуты любил что-то вспоминать или о чём-либо размышлять на будущее.
Николай Данилович прошёл на дальний конец луга, – так, что до него было не докричаться. Внука оставил по сю сторону делянки и приступил к работе, двигаясь навстречу.
«Коровам нужна трава. Поэтому я здесь. Зимой травы не бывает, поэтому её нужно заготавливать. Неужто стоит так напрягаться из-за коров? Вообще-то, коровы дают молоко, для этого их и держат. Чтобы в доме всегда были молоко, творог, масло, сметана и сыр. Ну и подумаешь! Велико ли удовольствие? Неужели из-за сметаны мне сейчас приходится так тяжело?» – все эти объяснения не нравились мальцу.
Как ни старался он отыскать для себя весомую первопричину страды, он всё время упирался в неприемлемое. Все найденные им объяснения не давали того желаемого, искомого, что могло бы затмить собою и жару, и постоянно чесавшееся от пыли тело, и тяжёлое физическое напряжение.
В конце концов, он нашёл другой, – единственный весомый, на его взгляд, – мотив: помочь дедушке. «Ему тяжело, а со мной – чуть-чуть легче». Такой довод так понравился мальчику, что он стал собой немножко гордиться. «Даже – продолжал думать он, – если сено пропадёт под дождём, и мы не сумеем его вовремя просушить, и даже если коровам оно не понравится, то всё равно моя работа – она не зря!».
За такими мыслями он перевернул два валка. Размышления прервал силуэт человека, спускавшегося пешим с дальней стороны склона, – прямо в балку. Мальчик оставил вилы и двинулся в сторону дедушки. Тот различил в человеке своего знакомца, и уже скоро все втроём приветствовали друг друга.
– А! Семён… Да как же ты забрёл так от дома?
– Травок к чаю ходил собирать, Николай Данилович. За Стародворцовским был. Вышел вчера после обеда, да вечером под дождь попал. Переночевал, где случилось, а теперь вот домой возвращаюсь. А вы что же, когда скирдовать собираетесь?
– Бог даст, после Петрова поста и сложим. Вон, какой помощник вырос! – сказал дед, кивая головой в сторону внука, – А и что же там, Семён? Под горой тоже, значит, дожди прошли?
– Прошли, Николай Данилович. Да такие травы Божьи поднялись! Погляди-кось, полный мешок собрал – похвалялся тот, присев на корточки и разводя кулисы холщовой сумки.
Показывая соседу содержимое мешка, Семён радовался, чисто дитя:
– Тут у меня и донник, и мелисса, душица тоже… Да там такое разнотравье! Пожалуйте к чаю вечером – уж я заварю-у-у!..
Вдруг он прервался, наспех завязывая мешок, и с беспокойством спросил, поглядывая снизу вверх то на Николая Даниловича, то на мальчика:
– А вы с чего же это, Николай Данилович, не боитесь дождя-то? Вишь, как парит?! Небось, к вечеру снова зарядит, – тут он поднялся с кортов и убрал мешок за спину.
– А что делать, Виталич? Не оставлять же его гнить за здорово живёшь. Оно, может, и обойдётся ещё…
– Ну, а вилы-то есть ещё одни? Нет, – так я скоро: отнесу поклажу, да и вернусь с инструментом. Пособлю по-добрососедски!
– Глянь в кузове. На том спасибо, Семён. А то, боюсь, не управимся мы с внуком вдвоём. Хотел сегодня ещё по овражкам косить, да вряд ли поспеем.
