Николай Данилович ел горячий суп-харчо, закусывая его сладкими блинами с творогом. Данил насел на жареного петуха и запивал ароматное мясо сладким молоком.
– Коль, – спросила бабушка, как только Николай Данилович утолил первое чувство голода – как курица получилась? Не суховатая?
– В самый раз. Похоже, в печи запекала?
– А то как же! – обрадовалась Любовь Сергеевна тому, что угодила, и просияла улыбкой.
В самых уголках глаз её резвились «гусиные лапки» ювелирных морщинок.
– Овцы не заблудили сегодня? – спросил у жены Николай Данилович, допивая сладкий чай с шахматным печеньем вприкуску.
– Вернулись вместе с коровами. Сергей пригнал! Засвистел на задах. Ваши, Любовь Сергеевна? – спрашивает. Наши, – говорю. Да как, скажи, уследил за ними!? – удивлялась бабушка.
«Так вот она, – цена молока! – восхищался про себя мальчик, очень довольный и собой, и находчивым дедушкой, и заботливой бабушкой, и тороватым Семёном, и жарким, но уже отошедшим в прошлое днём со всеми его трудностями, и особенно довольный этим уютным, поздним вечером, – так вот чего стоит этот вкус!».
Николай Данилович поблагодарил хозяйку за ужин, поднялся из-за стола и прошёл к себе в комнату. Данил улизнул следом; воровато пробрался в прихожую, взял позабытый дедом узелок с курицей и, спрятав его под рубашку, отнёс в кабину «полуторки».
Завтра покос.
И в коровнике, и в доме Яловых до поздней ночи не выключали свет: Любовь Сергеевна, сегодня действительно очень поздно, доила коров. Николай Данилович, передохнув с полчаса, управлялся со скотиной. Мальчик крутился рядом, – да всё рыскал по яслям. То тут, то там найдёт одно, два яичка: иное чистое, будто с картинки; иное – в помёте.
Куры с самых сумерек ушли на насест. В темноте овчарни блестели недвижные глаза вечно напуганных овец, а коровы продолжали спокойно пережёвывать свою жвачку, ожидая, пока хозяйка закончит доить и смажет смальцем порожние вымя.
Как тогда
Три погорельца в одном доме. Каштанидзе из следаков. Вызвали труповозку. Пока дожидались медиков, сбагрил дело на меня. Взял в работу. Пожилая женщина в голос: «Мой сыночек!».
Год назад я так же стоял в вестибюле городской больницы и не смел поднять глаз. Женщина беззвучно рыдала, сурово молчал мужчина. Супруги.
– Ты убил моего Серёженьку! – и – Мой сыночек! Мой единственный сыночек!
Так же, как теперь и эта вот старушка. Будто придавили железобетонной плитой: невозможно продохнуть. Развернуться и уйти тоже нельзя.
Так же, как и тогда.
Есть только один способ не сойти с ума от запаха жареной человечины. Пока же я всё пропускаю через себя. В конце лета сменил фамилию. «А почему Яловой? Взял бы сразу Одер», – шеф пошутил.
– Сюда! – прервал мои размышления майор.
Вся следственная группа разместилась в соседнем доме. Забор остался забором только местами; штакетник прогнил, осунулся. Окна прихожей без стёкол, заколочены досками. С потолка единственной комнаты, меж матиц прорастая некогда белым проводом в оклеенный обоями потолок, свисала лампа накаливания ватт на шестьдесят. Несмотря на утро, внутри было мрачно. При всём при этом было видно, что жильё обитаемое.
– Дай точный адрес.
– Без адреса. Пиши: Водораздел, улица… За кладбищем сразу направо, короче, и первый поворот налево. Э! Как тебя?
– Куцый.
– Зовут как, грёб твою мать!?
– Куцым зовут. Но вообще на Василия именины пришлись.
– Что это за улица?
– Да чёрт её знает, начальник. Я этих улиц не различаю.
– Поругайся мне тут. Ты хозяин?
– Не. Хозяина нету. В Казинке он.
– Ты тогда какого беса тут околачиваешься?
– Так это… кореш мой, Саня, попросил поглядеть за домом, пока его не будет.
– Документы давай. И позови остальных. Скажи, представление началось.
– Кого звать-то? Они все там, во дворе.
– Всех зови. С кем бухали, с кем хату выставили и товарищей угореть оставили – всех зови.
– Что вы, гражданин начальник! Никто не употреблял, да мы же просто. Мы ни-ни. Да я чист, командир!
– Попизди мне тут! Живо!
– Костя, слыхал?
– Слыхал. Миш, возьми Сержа, сгоняйте в магаз. Купи какой-нибудь сивухи, этого заберём с собой. Короче, приготовь Василия… щас, ага – Григорьевича, мать его, выблядка поганого.
– Кто нам её продаст? Дай мне этого гаврика, его зашлю.
– Иди тогда, догоняй! Он во дворе должен быть. И успокой женщину! А вообще – пригласи её сюда, я её первой опрошу. Яловой, Нестеренко, с вас протокол осмотра. Миша, пиздуй, говорю! Сейчас налетят все, а у тебя клиент языком, что помелом. Обработай до прибытия. Этот, как тебя там… Григорий!
– А?
– Пошли кого-нибудь за главой. Пускай полюбуется; справку пускай подготовит.
– Что думаешь делать?
– А разве не понятно? Не наш случай. Пускай Писаренко разбирается со своими алкашами. У меня без того чёртова туча на выходе. Слышал? Неделю назад девку изнасиловали?
– Тоже тебе отдали?
– А кому!? Я же, как выяснилось, пекусь о каждой дырке. Сама пришла, – кто её туда тащил!? Сама пришла, говорю. Ни шуму, ни хрена не было, – соседей опросили всех до единого. А через три дня заява: изнасиловали. Твою-то мать! И куда, думаешь, заявилась? Прямо к Кропяну!
