У моей вины есть имя - мой отец.
========== Здравствуй, дорогой дневник! ==========
***
Все, что не убивает, делает нас сильнее…
“Tabula rasa” - на латыни значит “чистая доска”. Здесь, на новом месте, в новом городе, даже в новой стране моя жизнь началась заново, с чистой доски, на которую я должен вписать новые деяния. Или злодеяния, коих я уже натворил предостаточно за свою никчемную жизнь. Ну здравствуй, дорогой дневник. Так, кажется, начинают свои беседы с собой всякие экзальтированные барышни. Я вроде не барышня. Тем более, не экзальтированная. Тем не менее, мой психотерапевт рекомендует мне записывать свои эмоции и воспоминания, говорит, что так легче будет их пережить, вернее, прожить.
Бред.. Как могут мне помочь мои сопливые излияния? Я и так в них все время варюсь. Так и быть, если он считает, что это вправит мне мозги, я буду писать.
***
Я стою в киевской квартире Надежды, у меня в руке телефон. В нем 5 минут назад голос мамы сказал: “Тромб в сердце… Он умер во сне”.
Во сне, во сне…-эхом отдается в моем мозгу. Бедный папа, видимо, мои махинации доконали его. Что же, по крайней мере, он не страдал.
Перед глазами вспыхнула красная пелена, я изо всех сил кусаю губы, чтобы не закричать. Но боль потери рвет мне грудь, я не выдерживаю, швыряю в стенку телефон, он разлетается на запчасти. Я падаю на колени и ору как ненормальный.
Что было дальше, я помню плохо, вроде Надя пробует мне влить в рот воду, вода пахнет какой-то лекарственной мерзостью, но зубы стучат о край чашки и все выливается мимо. Меня трясет, и я, кажется, накричал на Надю, чтобы она оставила меня в покое… Дурак, знаю.
Отца больше нет… Я до сих пор не могу поверить в это! Перед глазами стоит бледное застывшее лицо мамы. Ее голос дрожит, хотя она изо всех сил старается держаться. Моя мама очень сильная женщина, к тому же она неисправимая оптимистка, она всегда знала, чего хочет от жизни. Это с ее подачи отец выстроил свою империю, теперь я уже это хорошо понимаю. Всю похоронную церемонию мне пришлось ее держать, чтобы она не упала. Она не плакала, только дрожала всем телом. Я же совсем ничего не чувствовал. Вроде наблюдал все со стороны. Наверное, потому что мне не верилось, что это мой отец. Мозг отказывался это принимать. Этот седой маленький старик, лежащий в гробу, не мог быть моим отцом. Мой отец здоров и полон сил, и совсем не похож на эту высохшую мумию. Ни дороги, ни встречи с мамой не помню… Только какие-то обрывки фраз, лиц, фальшивые слова сочувствия. Бесконечная очередь друзей семьи, которых я не мог вспомнить. Я что-то фальшиво говорил и так же фальшиво улыбался. Отца похоронили рядом с четой Воропаевых. Так написано в завещании. Мы с мамой не могли не исполнить его последней воли. Я искренне надеюсь, что там, на небесах, они по-прежнему ходят друг к другу в гости, как раньше, и снисходительно смотрят на нас сверху.
***
Я возвращаюсь в Киев к Наде и проваливаюсь в жесткую депрессию. Я не выхожу из дому, либо брожу часами по улицам. Я нахожусь в прострации, совершенно дезориентирован и не вижу смысла жизни. Я хватаюсь за бутылку, как я всегда поступаю в таких случаях, но алкоголь почему-то совсем не действует. В конце концов Надежда отвела меня буквально за руку к врачу. Несколько разных антидепрессантов, которые ни черта не помогают, а однажды на приеме мой психотерапевт спросил: “Может, все-таки согласитесь лечь в клинику? Там подход будет совсем другим”. Какое-то время я отнекиваюсь, но вижу, что справится со всем этим я не в состоянии. В конце концов я согласился, и вот Надежда меня везет по улицам Киева. В руке зажато направление : “Клиника неврозов Петра и Павла. Направляется пациент Андрей Павлович Жданов, возраст 33 года.”
Очень сложно сделать первый шаг, всегда. Но переступив порог приемного отделения, мне стало легче. Надежда поддержала меня. По крайней мере, мне удалось принять хоть какое-то правильное решение за долгое время. Меня раздели, записали рост и вес. Переписали татуировки и шрамы. Татуировок у меня нет, а шрам только один - мне в юности на тренировке рассекли бровь, потом зашивали и там остался шрам.
Медсестра долго его рассматривала, а потом подробно записала в историю. Наконец, формальности пройдены, и я на пороге своей палаты. Сосед, молодой парнишка, увидев меня, оживился. “Ты, говорит, кто-торчок или алкоголик?” Я промолчал, и он сделал вывод: “Значит, депрессивный”. Как я потом узнал, он “косил” от армии. Сосед болтливый, и меня это раздражает. Что самое интересное, здесь нет колюще-режущих предметов-вилок, ножей. У меня забрали мой бритвенный станок и сказали пользоваться электробритвой. Туалеты без замков и окна с решетками. Впрочем, если кому-то приспичит убить себя, я думаю, человек все равно найдет способ.
