Вопрос только, из чего вязать? Папируса я в глаза не видал, равно как и тоторы. Пальм в округе не было. И тут память бросила ломать дурочку и подбросила ссылочку. Таинственный тростник берди, как выяснили доблестные советские ученые, — это один из видов рогоза. А вот рогоз в моих краях был. Несмотря на то, что рос я в безликих каменных джунглях новостроек, за домом тянулся роскошный овраг. Яр по-украински. Впрочем, в нашей мальчишечьей среде это слово было, скорее, географическим названием. Яр, он же Яруха, он же Вонючка, он же Вонючий Дунай — глубокий, широкий, с цепочкой сообщающихся естественных озер на дне. Как водится, грязных донельзя — местное население, а также строительные конторы с успехом сбрасывали в овраг всякий мусор. Тем не менее, пацаны ловили там рыбу, лягушек и всякую живую мелочь для аквариумных питомцев. Зимой по склонам можно было кататься на санках и лыжах. Весной самые безбашенные устраивали катание на льдинах — даже шестами обзаводились. Я раз попробовал — и провалился. Благо, мелко было, по грудь всего. Но вот пресловутый рогоз рос там в изобилии. Я прекрасно помнил сочные саблевидные листья порой выше человеческого роста, обычно светлее береговой травы, ячеистые на срезе, и коричневые пуховые колбаски соцветий, появлявшиеся в конце лета. Мы еще жгли их от комаров.
Ну что ж, по крайней мере, знаем, на что должен быть похож здешний камыш, чтобы подойти на роль строительного материала.
Вы будете смеяться, но он здесь таки был.
Из дневника ЮлиНазвать это кораблем я бы не решилась, несмотря даже на достаточно внушительные его размеры. Не назвала бы я вышеназванное плавсредство также ладьей, стругом, чайкой и драккаром. По поводу джонки и сампана не знаю, не уверена. Но, наверное, тоже не назвала бы. Из вредности. Потому что это была просто очень большая и достаточно грубо сделанная лодка. Не в том смысле грубо, что из нее гвозди или щепки торчали. А безыскусно как-то, без красоты, без души. Здоровенная плоскодонка. Борта идут перпендикулярно днищу и параллельно друг другу, как два забора. Только в районе носа и кормы сходятся под углом, чтоб лодка совсем уж корыто не напоминала. А где изящество линий, где плавность обводов корпуса, где стремительность форштевня и основательная прочность шпангоутов?! Прочность, правда, была. Доски на борта шли пальца в три толщиной.
Я очнулась на этом чуде враждебной техники уже поутру после памятного сражения на ночном берегу. Голова была тяжелой, как после болезни, лицо саднило. Но, кажется, больше никаких неприятных ощущений. Разве что шею ломит после лежания на спине на твердых досках.
— Мы благодарим принцессу…. за оказанную помощь….в битве, — с какими-то непонятными паузами проговорил над ухом Терроссиф. — И приносим извинения за то… что вовремя… не прислушались… к ее мудрости.
Я с трудом повернула голову и уткнулась носом в чей-то сапог. Пришлось приподняться и оглянуться. Кирпич сидел на банке почти над самой моей головой. И не просто сидел — он греб, с натугой ворочая веслом, и выдавал короткие фразы в промежутках между гребками.
— Где Дрик?
