— И те, мой друг, не всегда, — подхватил Князь. То ли это какая-то местная присказка была, то ли просто "туману напускал". — А товарищ твой что же не кушает? Ты уж не серчай, мил человек, на прием не слишком радушный. Мы тут, в болотах, люди простые, политесам необученные, не то что ты — сразу видать, личность ученая, университетская.
Я в ответ промолчал с самым независимым видом. Умеет читать по глазам — пусть читает. Но к столу подошел. Правда, тут же оказалось, что попал в дурацкую ситуацию. Со столовыми приборами тут была явная напряженка. Сайни, как я уже сказал, пользовался своим тесачком. Князь деликатно, словно светская львица ножом и вилкой, орудовал двумя стальными когтями жуткого вида. Именно когтями — я не заметил, когда и как, но он надел на средние пальцы что-то вроде широких перстней. Из каждого росло кривое лезвие размером с палец же, заточенное по вогнутому краю. Я нисколько не сомневался, что эти штуки задумывались как оружие, а не особый вид рыбных ножей. У меня же при обыске отобрали все, что могли, даже завезенный из далекого далека швейцарский ножик (когда-то приведший Бержи в полный восторг). А тот тесак, что выдал мне для безопасности охранник, он же ненавязчиво реквизировал, выходя. И сопротивляться я не стал.
Мое бедственное положение не укрылось от глаз сотрапезников. Сайни, безусловно, мог одолжить мне что-то из своего "гардероба". Уж у него за подкладкой, на поясе, за голенищами и в других, еще менее привычных местах, обитало не менее двух килограммов предметов самого что ни на есть режуще-колющего предназначения. Я это знал, и он знал, что я знаю. Но, видимо не без умысла, предпочел передать инициативу хозяину. Тот "фишку просек" и решил проблему не без изящества — резким движением правого когтя отколол от крышки сундука, игравшей роль столешницы, деревянную лучину едва ли не в полметра длиной и вручил ее мне с легким полупоклоном. Не знаю, может, по местным законам это было проявлением высшей любезности (хозяин ради тебя портит свою мебель), а может — тяжким оскорблением (тебе не доверяют, поэтому не дают острых предметов). Ну и ладно. Я внимательно осмотрел деревяшку, не без труда, но довольно быстро переломил ее пополам и принялся орудовать импровизированными хаси[10], благо, суши-бары донесли этот элемент великой японской культуры и до наших палестин. Рыба, к слову, пропечена была отменно, так что не составляло труда отщипнуть кусочек. На миг остальные участники застолья уставились на меня в немом изумлении. Видать, такого способа приема пищи здесь не знали, а я этот фокус еще никому не показывал — нужды не было. Обычно здесь ели ложками, до удивления похожими на наши, разве что чуть помельче, ножами (причем никаких запретов на "поедание с ножа" не было) и какими-то хитрыми двузубыми крючочками, виртуозное владение которыми входило в обязательный набор "воспитанного человека". Я их так и не освоил, в отличие от Юльки. Эх, где ж она сейчас…
— Сайни, ты мне так и не признался, где подцепил своего не слишком разговорчивого приятеля.
— Я же сказал, он откуда-то издалека, а откуда — сам не помнит.
Сайни, правда, такого не говорил, а на память никогда не жаловался. Так что это была подача мне.
— Вас, Князь, заинтересовал мой способ кушать этими восхитительными деревяшечками? Полно, это всего лишь шутка. Вы же сами изволили назвать меня шутом, а шуту положено шутить, — уж не знаю, за каким демоном я выдал эту галиматью. Может, просто не знал, как себя вести, а поэтому решил подурачиться. В конце концов, маску шута я любил время от времени примерять. Приятели говорили, что успешно. Опять же, от меня явно не ждали такой линии поведения, а потому "домашние заготовки" нашего хлебосольного хозяина могут пойти прахом. Или лесом — как им больше нравится. Он вынужден будет импровизировать. Глядишь, Сайни из этого что-то важное поймет. А то и, чем черт не шутит, я тоже.
Князь смерил меня долгим, как перелет Москва-Владивосток, взглядом. Замер, не донеся до рта кусок рыбы, наколотый на коготь, и смотрел. Ну и пошел он к черту, честно говоря. Я с ним в гляделки играть не собирался. Поэтому просто подхватил палочками еще одну рыбную крошку (увы, пластать я блюдо не мог, приходилось поклевывать) и положил в рот. Подмывало стянуть у Реттена его порцию прямо с когтя, а потом то ли его же угостить, то ли самому съесть. Но я сдержался. Еще сочтут хамством. По-моему, в одной из стран Востока такой жест — кормить своими палочками другого — считается признаком уважения, а в другой — оскорбления. Но, кажется, Князь мое намерение угадал — по глазам или по непроизвольному движению мышц. Поэтому таки положил свой кусок в рот. Прожевал и изрек не слишком насыщенное смыслом:
— Шут, значит…
Вот и поговорили…
