В этот момент снова произошло нечто такое, чего я никак не ожидала. Кто-то схватил меня за запястье мягкой, но цепкой рукой. В следующую секунду у меня из рук вырвали пачку фотографий. Я с удивлением обернулась и увидела стоящего рядом со мной… фотографа Канарейкина. Лицо его было радостным и самодовольным. Как он очутился здесь, я поняла в следующую секунду. Фотограф воспользовался путем, который я заготовила себе для отхода – по дереву, через окно.
Видимо, маневр Канарейкина и имел в виду Данчук, когда говорил Борисевичу, что фотографии скоро будут у него. Как он понял, что я могу скрываться в кинопроекторной, остается только догадываться. Похоже, Данчук был более предусмотрительным, чем Борисевич. Но, увы, вряд ли более везучим. Может быть, если бы не Канарейкин, не разыгралась бы на моих глазах вся последующая трагедия. Вырвав у меня пакет с фотографиями, этот придурок радостно замахал им над головой и закричал:
– Шеф, шеф! Порядок! Фотографии у нас! Вот они, вот!
Похоже, его крик и явился той искрой, от которой вспыхнул пожар.
Борисевич что-то напряженно сказал «кожаной куртке», тот, вскинув руки с пистолетом, прицелился и выстрелил.
Канарейкин покачнулся, схватился за грудь, на его лице отразилось удивление. Он сделал шаг вперед, ухватился за перила и стал медленно наваливаться на них. Руки его разжались, и пачка с фотографиями, выскользнув, упала на пол, прямо к ногам стоящих внизу. Сам же Канарейкин, перегнувшись через перила, так и повис на них. Но этого уже никто не замечал, поскольку внизу уже кипело сражение.
Выстрел «кожаной куртки» послужил сигналом для ответных действий данчуковских «братков». Борян и Вован, не жалея патронов, открыли пальбу по соперникам. Первым упал сраженный в голову «кожаная куртка». Борисевич, получив пулю в грудь, медленно осел на пол. Однако потери несла и данчуковская бригада, так как «длинный плащ» выпустил автоматную очередь. Данчук и Вован упали первыми, на груди каждого расплывалось по нескольку кровавых пятен от автоматных пуль. Только Борян еще продолжал палить из пистолета и достал-таки цель – одной из пуль попал «длинному плащу» прямо в голову. Тот, уже падая, чисто рефлекторно выпустил еще одну очередь из автомата, которая стоила Боряну жизни.
Все это время я стояла неподвижно, словно мумия, не в силах пошевелить даже мизинцем. От выстрелов можно было оглохнуть, пули свистели рядом со мной, выбивая щепки из старых стен киноклуба. Но от страха меня словно парализовало. Я даже не сделала попытки лечь на пол. И когда все затихло, я еще несколько минут стояла истуканом, с ужасом наблюдая за картиной побоища.
Из оцепенения меня вывел слабый стон. Я тут же определила, что стонал – а значит, был жив – Борисевич. В ту же секунду я, не раздумывая, бросилась ему на помощь. Сбежав по ступенькам, я склонилась над ним, пытаясь рассмотреть, насколько тяжело он ранен. Борисевич лежал на спине, вся его грудь была в крови. Кровь текла из раны, расположенной в левой части груди. Я ничем не могла ему помочь, надо было вызывать «Скорую». Вдруг я заметила, что Борисевич вынул руку из кармана и протягивает мне небольшую пачку, состоящую из долларовых купюр. Чисто машинально я взяла эту пачку в руки и с удивлением посмотрела на него. Борисевич сглотнул слюну и тихим, хриплым голосом проговорил:
– Фотографии… Дай мне фотографии.
Я оглянулась и увидела проклятые фотографии – они лежали в двух метрах от нас. Я подобрала пачку и поднесла Борисевичу. Тот цепким жестом вырвал ее у меня из рук и попытался засунуть себе в карман пиджака, но никак не мог попасть.
– Вам нужен врач, – сказала я, – потерпите, полежите спокойно, я сейчас.
Я смахнула навернувшиеся на глаза слезы и побежала к выходу, лихорадочно вспоминая, где же я видела ближайшую телефонную будку. Когда я была уже на пороге между залом и коридором, сзади раздался выстрел. Пуля, сбив локон на моем правом виске, вонзилась в дверной косяк. Я остановилась как вкопанная и стала медленно поворачиваться. То, что я увидела, поразило меня сильней, чем вся предшествующая баталия. Борисевич лежал на левом боку и целился в меня из пистолета. Я, оцепенев от ужаса, ждала очередного выстрела, но его не последовало. Борисевич застонал, его рука с пистолетом бессильно опустилась:
– Сука, – прошипел он, глядя на меня глазами, полными ненависти, и, перевернувшись на спину, затих.
Я вернулась к нему. Неподвижные глаза равнодушно смотрели в потолок. Я дотронулась рукой до его шейной артерии – пульса не было. Борисевич был мертв. Я в ужасе побежала подальше от этого места.
Уже на полдороге домой, то есть к Станиславу, идя по улице Зеленой, я с удивлением обнаружила, что все еще держу в правой руке пачку долларов. Навстречу мне, сверкая мигалкой, неслась милицейская машина. Видно, кто-то из местных жителей вызвал милицию, услышав стрельбу в киноклубе. Я рефлекторно спрятала доллары в карман джинсов и ускорила шаг.
Дверь мне открыл Станислав. Я забыла, что у меня есть ключи, поэтому позвонила.
