Она сидит в кровати, опираясь спиной на две пышные подушки; одеяло подоткнуто ей под мышки. Руки, сложенные поверх одеял, выглядят костлявыми и хрупкими; кожа похожа на рисовую бумагу, испещренную синими венами. Глаза закрыты. Я стою у двери и некоторое время смотрю на нее, на ее полупрозрачные веки, на ресницы, когда-то бывшие длинными и темными, но теперь поредевшие, – они отбрасывают тень на ее обветренные щеки с красноватыми прожилками. Бабушка выглядит намного старше своих семидесяти шести лет – съежившийся силуэт в огромной кровати. На столе стоит фотография в рамке, на которой я изображена подростком в саду ее бристольского дома, под яблоней, в обнимку с ее черным лабрадором Брюсом. Я не была в ее комнате с тех пор, как она переехала сюда в прошлом году. При виде этой фотографии у меня к горлу подкатывает комок, и мне приходится сосредоточиться на том, чтобы не заплакать. Я не хочу, чтобы бабушка видела, как я расстроена. Тихо, чтобы не разбудить ее, сажусь в кресло рядом с ее кроватью. Напротив – большое окно, и я вижу цветущее дерево, розовые лепестки которого закрывают половину стекла. «Ей это должно нравиться», – думаю я, беря одну из ее хрупких рук. Как бы мне хотелось вернуться в то время, когда она не страдала от деменции! Все те годы, когда я сидела в ее гостиной, – только мы вдвоем, все те упущенные возможности поговорить, узнать о ее прошлом…
Возле ее кровати стоит поднос, как будто она в больнице; на нем кувшин с водой и стакан. Я наливаю ей немного, на случай, если она захочет пить, когда проснется. А потом просто сижу с ней. Наслаждаюсь тем, что мы вдвоем. Как это было раньше.
Смотрю в свой телефон, читая рабочие письма, которые я пропустила за минувшую неделю, – и слышу кашель. Поднимаю голову; вижу, что бабушка проснулась. Несколько мгновений она лежит и смотрит прямо перед собой, словно пытаясь сориентироваться, пока не замечает меня, и тогда ее глаза расширяются.
– Кто ты? – шепчет бабушка, голос у нее хриплый.
Я протягиваю ей стакан с водой, и она подносит его к губам – ее рука дрожит.
– Это я, бабушка. Саффи. – Указываю на фотографию. – Твоя внучка, помнишь?
Но в ее глазах только растерянность. Смятение и страх.
Поэтому я начинаю говорить. О Скелтон-Плейс, о Снежке, о маме, о доме в Бристоле с галечной дорожкой и теплицей, о чем угодно, лишь бы помочь ей вспомнить, кто она такая.
– Ты показывала мне свои помидоры в теплице, помнишь? Ты научила меня сажать помидоры и редиску. – Мне приходится остановиться, чтобы справиться с эмоциями. – А теперь у меня будет свой ребенок.
– Ребенок… – Бабушка улыбается, ее лицо светлеет – и она снова становится моей бабушкой. Моей замечательной, доброй, спокойной бабушкой, которая любила вязать, заниматься садоводством, смотреть днем телевизор и макать печенье с заварным кремом в густо заваренный чай…
Я наклоняюсь, чтобы взять ее за руку.
– Ты будешь прабабушкой, представь себе, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос был легким.
– Представь себе, – повторяет бабушка, ее глаза блестят. У нее нет зубов, и от этого она выглядит намного старше, нижняя половина ее лица – словно у марионетки из «Панча и Джуди». А потом ее глаза затуманиваются. – Ты ведь будешь хорошей матерью, да? Будешь заботиться о ребенке?
– Конечно, буду. А Том будет хорошим отцом.
– Том… Том… – произносит она, затем на ее лице мелькает осознание. – Том – хороший человек.
– Хороший.
– Тебе очень повезло. Нил не был хорошим человеком. И Виктор тоже.
– Виктор – это твой бывший муж, бабушка? – спрашиваю я.
Она фыркает от смеха.
– Конечно, нет. Я никогда не была замужем.
– Но Виктор – отец Лорны. Отец Лолли?
Ее большие зеленовато-карие глаза встречаются с моими.
– Да… да, мне кажется, это так.
– Кажется?
Бабушка неуверенно морщится.
– Все так туманно… моя память… Она не всегда ясная.
– Знаю, – мягко говорю я. – Знаю, бабушка. – Ее глаза наполняются слезами, и мои – тоже. – Все хорошо, – заверяю я. – Всё в порядке.
– Не в порядке, – возражает она. Слеза выкатывается из ее глаза и стекает по ее сморщенной щеке. – Даже спустя столько лет я скучаю по ней.
У меня тяжело на сердце.
– По кому ты скучаешь, бабушка?
– Я скучаю по ней.
Я гадаю, не имеет ли она в виду Дафну.
– Что с ней случилось? – спрашиваю я, хотя не уверена, что хочу знать ответ. А вдруг она признается мне прямо сейчас, что убила ее и похоронила в саду рядом с Нилом? Что я буду делать с этой информацией? Бабушка уже старенькая, и я люблю ее. Я хочу защитить ее. Что хорошего может получиться из признания? Впервые с тех пор, как все это началось, я не уверена, что хочу докопаться до правды. Может быть, секреты действительно лучше хранить в тайне…
– Виктор сделал ей плохо, бабушка?
Она кивает, слезы струятся по ее щекам.
– Да, он сделал ей плохо. Он нехороший человек.
– Знаю, – подтверждаю я. – Он непохож на хорошего человека.
– Он обманул ее, – добавляет она.
– Обманул Дафну?
Она качает головой.
– Нет, нет.
– Он обманул тебя?
