Для того чтобы быть счастливым, необязательно быть лучшим. Иногда достаточно просто быть. И кто сказал, что дар принимать этот мир и эту жизнь такими, какие они есть, достоин меньшего уважения, чем дар двигать горы и запускать ракеты?
. Я счастлив здесь и сейчас, а если кто-то считает, что это неправильно, – ну что ж, это дело хозяйское. Меня не волнует!
Я сидел на крыше, на шершавом и теплом бетоне, солнечное одеяло слегка касалось моих колен. Сидел на краешке. Сидел у пропасти и смотрел на зеленый, рассеченный рекой парк; смотрел на пустырь, где росла песочная трава и скромные цветки самого нежного цвета; смотрел на высокое небо, описать которое было нельзя, и сфотографировать тоже нельзя.
Нельзя – это можно, но бесполезно.
Я все еще хотел (и любил) есть, говорить, быть для кого-то совсем не тем, чем являюсь на самом деле. Иными словами, я до сих пор был человеком.
Когда-то а мне удавалось вытащить того или иного человека к себе на крышу.
Я наблюдал за ним. Совсем без тревоги – мне было известно, что далеко не всем можно открыть глаза на облака, на дневной тусклый серп луны, на стаи ангелов, на зеленые озера листвы.
Если человек не начинал скучать, я учил его слушать песни мира. Рядом с моей крепостью росли высокие, красивые деревья – ветер безмятежно шумел кронами, птицы пели, но заметить это могли только такие бездельники, как я. Позже становились слышны и другие звуки – перкуссионный скрип старых кресел, робкий свист маленьких машин на далекой ленте дороги, солнечный бриз.
После пятнадцати минут этой музыки становилось так легко и просто, что отпадала нужда в любых словах. Я провожал гостей, они смотрели на меня звездами глаз, молчали так признательно, что хотелось обнять их, но я поднимался наверх и продолжал смотреть в небо.
Вечность забыть намного проще, чем свой номер телефона. Она же не кончается. Как можно не забыть то, чего ты еще не пережил?
Мне всегда казалось, что я слишком глупый, чтобы понимать что-то более сложное, чем правду.
Сложнее всего было выходить на улицы.
Мой отпуск кончился, и я был вынужден заниматься какой-то странной дрянью. За это мне давали деньги. За деньги можно было купить еду и интернет.
Я бы мог отказаться от этой нечисти, от рассадника болезни, от уродливой копии реальности. Мог бы брать в библиотеке бумажные книги. Искать диски с фильмами.
Но страшное слово… С интернетом было Удобнее.
Удобнее, древний бог, брат Кетцалькоатля, обещает многое. И дает многое. Но стоит отвлечься, стоит лишь на секунду забыть о правде – и он сжирает тебя, обволакивает, ломает тебе кости и выворачивает руки, ноги, проникает в твой мозг, и ты, крича от удовольствия, остаешься безвольной его частью.
Я боялся Удобнее, но пользовался его силой, признавал, что во многом он прав. Кивал ему и говорил "ага", но видел: за его спиной апатия и скука, за его спиной – бездна.
Да, Удобнее не мог меня достать. Но я все еще хотел (и любил) есть. Поэтому я делал непонятные вещи, которые вроде как никому не приносили пользы. Я ломал себя. Я занимался жуткой чепухой. Мне было известно, что все бесполезно, но ЭТО было бесполезно в квадрате – бесполезно для будущего и настоящего, это нельзя было делать, но я делал, потому что когда-то меня этому учили.
Я знал, что со всем этим случится.
Я знал: придут солнце и тишина.
Но пока тишины не было. Было обилие дешевых слов и звуков, и сам я пустословил, гадко улыбался и мерзко шутил. Был я слабым, и меня выворачивало, когда приходил домой – я чувствовал, как грязные слова вытягивают вперед мою челюсть, выкалывают глаза и вставляют на их место что-то вроде сенсорных датчиков. Чувствовал, как меня режут на части логичными и правильными (но не правдивыми!) словами. Сильные, циничные люди едко смеялись, и их сенсоры впивались в меня,
А губы выплевали не только пустые, но и злые
Мерзости,
Как будто эти
Мерзости
Меня могли бы научить жить.
Я смотрел на них, слушал их слова и не понимал, почему они с такой жестокостью и насмешливой уверенностью все это думают и говорят, не понимал, как я могу им верить, если они выглядят как пираньи и ведут себя как пираньи, голодные, уверенные в себе пираньи…
Я был еще слишком слаб. Я не мог любить вопреки – мне нужно было стать чем-то большим, чем идиотом – мне нужно было понять кое-что еще, и я знал, что пазл сложится, но нужно было время. И время было. Тяжелое. Зубастое.
Я приходил домой. По пролетам шатаясь, на крышу взбирался и смотрел на тусклое, белое солнце, окруженное наглыми облаками.
Потом шел спать. Так прошла моя неделя. По мне тараканами бегали мысли о полезности и бесполезности – но приходила какая-то солнечная девочка, которую я намеренно забыл. И тараканы убегали, а она в очередной раз указывала мне на листы бумаги, на спрятанное в одной из теплых комнат подвала пианино, и мы вместе делали что-то важное – разносились по коридорам звуки и слова, и было так хорошо…
– Скоро, – говорила она, – ты будешь тем, кто выжжет плесень.
В наших глазах (особенно – в ее) – была вселенная.
