Пока чайник закипал, сидел и курил. Глядел на выцветший календарь на стене с прикрепленной к нему скрепкой увядшей фотографией улыбающейся женщины и слушал, как все громче шуршит в чайнике и трещит в печке, и все тише становится жалобный голос ветра. Эти звуки щемили душу, от чего становилось немного щекотно в груди. И непонятно какие чувства сейчас перемешивались под теплым грубым свитером. То ли тоска по прошлому, то ли скука настоящего, а может и то, и другое, разбавленное неизвестностью будущего. Докурив, и, сняв бурлящий кипятком чайник с плиты, он насыпал сухой заварки в граненый стакан, залил водой почти до краев. Достал новую сигарету, снова закурил, шумно отхлебывая крепкий обжигающий напиток. Сплевывал попадавшие в рот чаинки прямо на и без того замызганный линолеум пола неопределенного по прошествии лет цвета. Холодное темное стекло окошка от пара начало запотевать.
Чайник замолкал, остывая, и уступал шуму ветра. Чтобы не слышать его, включил старое радио без ручки и отломанной антенной. Покрутил ручку, но кроме помех, походивших, на пение проклятого ветра ничего не нашел. Выключил. Подбросил дров в печку.
– Не опоздать бы. Я оглянулся на будильник, затушил сигарету, встал и пошел к двери. Снял с вешалки потертую теплую куртку. Взял из угла ржавый железнодорожный фонарь. Пощелкал выключателем, проверяя аккумуляторы. Нахлобучил на голову шапку и навалился плечом на входную дверь. Та подалась туго, и, с неохотой пропустила человека. Улица встретила меня светом почти полной луны, полу присыпанной тропинкой и надоевшим ветром вперемешку со снегом, бившим в лицо. Из-за отсутствия городского света звезд было неисчислимо много, отчего небо не казалось усыпанным ими, а наоборот, сплошное звездное полотно было, как бы разбавлено редкими черными кляксами.
Я дошел до короткого, всего в несколько метров, невысокого перрона, поднялся на него и встал, вслушиваясь в ожидании поезда.
Ждать пришлось долго. Одиноко болтался фонарь на тонкой деревянной ножке опоры, освещая маленький полустанок, окруженный скрипящими высоченными черными соснами. Над соснами медленно ползла луна. Человек часто курил, каждый раз, подолгу прикуривая и пряча огонек от ветра. Я подумал, что будильник стал сдавать и показывать неправильное время, оттого теперь приходится мерзнуть на ветру.
И тут, сквозь ветер услышал тепловозный гудок прибывающего поезда. Сигнал прозвучал с каким-то испугом заблудившегося в темном и страшном лесу существа.
Наконец-то.
– Выдохнул с облегчением, включил ручной фонарь и на вытянутой руке поднял его.
Тепловоз еще раз протяжно просигналил, как будто заметил желтый огонек ждущего его фонаря, от чего звук показался радостным и нетерпеливым, спешащим на долгожданную встречу.
Вскоре появился и сам поезд. Он слепил светом прожектора, громыхал сталью и разгонял перед собой снег. Состав, замедляясь, приближался, становился все ярче и громче, разгоняя уныние и одинокость этого места.
Локомотив поравнялся со мной. Оглушительно прогремел мимо. Стал двигаться совсем лениво, и железнодорожник смог разглядеть лица, прижавшиеся к светлым стеклам вагонов.
Людей было очень много. Из каждого плацкартного окна на темноту перрона сейчас смотрело сразу по несколько лиц. В основном все пассажиры выглядели обеспокоенно. Многие распахнутыми испуганными глазами силились рассмотреть хоть что-то за стеклами. Попадались и озлобленные лица, покрасневшие, с глубокими морщинами, сходившимися к переносицам. Другие были озадаченными, и, казалось, не понимали, как они очутились среди остальных. Лишь некоторые выглядели спокойно, и не таращились, стараясь уловить движение за окнами, а скорее по привычке просто смотрели в сторону темных стекол, так же как смотрят телевизор уставшие за долгий и трудный день люди.
Путешественники были разных возрастов. Молодые и старики. Мужчины и женщины. Я даже смог рассмотреть одного белого кота, зажатого в пухлых детских ручках. К тому же поезд в этот раз был неожиданно длинным. Целых пять вагонов.
Наконец состав, подставив перрону освещаемый окнами бок, остановился. Погремел ударяющимися друг о друга вагонами, громко и резко зашипел, выпуская сжатый воздух, и затих.
Я стал оглядываться в поисках проводника. Дверь последнего вагона шумно открылась, и он заспешил в конец состава. На верхней ступеньке тамбура стоял мужчина в железнодорожной форме под расстёгнутой болоньевой курткой с воротником.
– Здравствуй. – Заулыбался мужчина. – Не замерз?
– Здравствуйте, нет. Что-то долго вы сегодня.
Рельсы зашипели. Мы поехали. Вся моя жизнь как эта дорога – в никуда.
Так бы хотелось найти тех людей, с которыми ты проведёшь остаток жизни – будущую жену, друзей, какой-никакой хребет и круг. Все почему-то считают такой расклад неосуществимым, мол, наивно предполагать, что ты с одними и теми же людьми сможешь провести всю жизнь. А мне больше никого и не нужно.
