Пианист играл в свое удовольствие. Он сидел почти нагишом, в трусах, глядя в одну точку. Немузыкальные его руки были, однако, быстры, крепкие толстые пальцы нежно касались клавиш. Мучая инструмент, он и сам страдал, хоть и неказисто, но прекрасно. Блаженствуя, он не видел ничего. Не увидел и головы с приметной лысиной, возникшей в окне, не почувствовал на себе горячего взгляда. А ведь мгновение-другое они со стариком смотрели глаза в глаза.
Потом выскочил из дома с ракеткой, стал приседать, подпрыгивать на лужайке. Делал взмахи, шумно дышал. Размявшись, потрусил к калитке мимо малинника, где притаился, лакомясь ягодами, незваный гость.
За калиткой седоватый атлет прибавил скорость, побежал, наращивая темп, по поселку, сворачивая в тенистые улочки, и вот влетел на обнесенный сеткой корт и замер, сгруппировавшись, на линии.
Дожидавшийся его партнер сказал:
— Семак переметнулся. Доброе утро.
— Не очень-то доброе.
— От вас к нам. С идеями.
— Вот как.
— Получите в уголок от перебежчика Семака!
Взмахнув ракеткой, партнер запустил мячик в угол площадки, как и было обещано.
— А это вам от художественного совета! Горячий привет. Получите! Воробьев щипал профессора, но колокол звонит по вас! Воробьев копает под репертуар. В уголок от Воробьева, ну-ка!
Партнер бил слева и справа, комментируя удары. Тот, кому все это было предназначено, покряхтывая, бегал по площадке. Удары он отражал, слова улавливал. Такая шла игра.
— Крученый вам от оппозиции, берегитесь! Свечу от поджавших хвост единомышленников, ха-ха! Проголосовали единогласно. Профессор поднял ручонки. Морщась. Обе!
— И вы для конспирации?
— Ирония неуместна. Воробьев все равно косится.
— Мужайтесь, Штирлиц. Обменяем вас на Семака при случае.
— Вы считаете, мы, я и Семак, одно и то же?
Последовал ответ:
— Не скажите. Ваш коллега музыкант.
Партнер слегка растерялся, даже, не среагировав, пропустил удар. На мгновение он забыл об игре:
— Сложный вопрос, Павел Сергеич. Кто музыкант, кто нет. А?
— Пожалуй.
— Не будем отвлекаться. Получите-ка от профессора! Пожалуйста. От самого профессора!
И партнер, поправив очки на носу, опять взмахнул ракеткой. Бил изо всех сил, вложив в удар обиду. Мячик улетел в сторону, за ограду.
«В честь профессора!» — засмеялся партнер, и они ушли с корта, стали искать пропавший мячик. Ползали на четвереньках среди кустарника, шарили в траве. Тут раздался голос:
— Холодно, ребята. Очень холодно!
Человек в шляпе, в возрасте, с виду пенсионер, сидел поодаль на скамейке и, глядя на их поиски, улыбался непонятно. Обрадовался, когда они пошли к нему:
— Теплее, уже теплее!.. А то замерз. Еще теплее! Жарко!
Теннисисты приблизились, встали в ожидании. Пенсионер их разглядывал, все радовался неизвестно чему:
— Жарко, ребята! Ой, жарко! Горячо!
Мячик при этом был у него в руках. Он негромко сказал:
— Возьми, на. Отбери, Шакал.
И уже громче:
— Шакал! Ты оглох?
К кому это относилось? Партнеры застыли в недоумении. А дальше произошло уж совсем необъяснимое:
— Смирно! Стоять смирно, Шакал! — прокричал пенсионер и, вскочив, полез обниматься. Он повис на Павле Сергеевиче, который вдруг будто одеревенел и впрямь вытянулся по команде. «Соскучился, веришь — нет? Вспоминал! А ты вспоминал?» — шептал старик со слезами на глазах. Павел Сергеевич очнулся, стал робко его отторгать… Другой теннисист был растерян не меньше, все поправлял очки и искал объяснения, и объяснение в конце концов нашлось:
— Опохмелился, шляпа! С утра пораньше, ай-яй-яй!
И академического вида очкарик со знанием дела выкрутил «шляпе» за спину руку, и в долю секунды все стало как было: пенсионер снова сидел на скамейке, а партнеры, завладев мячиком, отправились на корт.
— Ты отдыхай, папаша. Не позорь седины. Поспи!
Это очкарик сказал на прощание пенсионеру. И — партнеру:
— Шакал? Я не ослышался?
— Именно так. Шакал.
— Не подходит вам. Зря он!
— Пьяный.
— Нелепо. Неактуально, я бы сказал.
«Но симптоматично!» — это очкарик сказал сам себе, пробормотал. И упал; отражая удар соперника, он оступился. И теперь лежал, схватившись за ногу.
Партнер помог ему подняться. Игра была закончена. Очкарик с гримасой на лице поковылял к выходу. Обернувшись на пустую скамейку, процедил: «Сглазил, сука!» И ушел с корта.
И опять он спускался с крыльца, пересекал двор. Теперь он шел степенный, в костюме, при галстуке, за калиткой уже урчал мотор, подъезжала машина; вышел со двора, машина подкатила, минута в минуту. Павел Сергеевич опустился на сиденье рядом с водителем. Поехали.
Уже выбрались с проселка на шоссе, и тут Павел Сергеевич жестом велел водителю остановиться. На обочине стоял с поднятой рукой пешеход.
— Возьмем, — сказал Павел Сергеевич.
— Кого? — не понял водитель.
— Старого человека.
— Да ну, ханыга, только сиденье перемажет, — проворчал водитель, но тут же, услужливо кивнув, затормозил.
Старик проскользнул в машину. Сидел тихо как мышь, о нем забыли. Когда въехали в город, Павел Сергеевич сказал водителю:
— Останови! Стоп.
Машина причалила к тротуару.
— Вылезай. Пусти меня за руль.
