— В чем дело? Ничего не понимаю, — удивился Плюмбум.
— Ну, обстоятельства. Все переменилось.
— Вот так вдруг… В один день?
— Именно, в один день.
Мария поцеловала Плюмбума, забрала у него свой чемодан.
— Странно! — сказал Плюмбум.
— Прощай, мой повелитель.
— Прощай, золотая рыбка! — пробормотал Плюмбум, недоумевая все больше и волнуясь, а Мария с карапузом тем временем скрылись в вагоне.
Потом они появились в окне внутри вагона. Плюмбум подошел, встал перед Марией. Она смотрела на него с улыбкой, без выражения.
Поезд тронулся, и тут Мария сделала странный жест, очень короткий. Скрестив пальцы, показала: решетка! Плюмбум по инерции повторил жест, снова получилась решетка…
Он все понял. И сказал негромко, будто Мария должна была слышать за стеклом:
— Это не я!
Мария смотрела без выражения. Поезд набирал ход. Плюмбум шел все быстрее, потом побежал.
— Не я, не я! — твердил он. — Его не должны были… в тюрьму! Не я твоего Шарика!..
— Ты, — явственно прошептали за стеклом губы Марии. — Ты.
Карапуз напоследок показал язык…
Перрон кончился, Плюмбум затормозил на краю. Поезд умчался.
Потом он бежал по коридору штаба. Толкнул дверь, вошел.
Седой сидел за столом под портретом, углубившись в бумаги. Он мельком взглянул на Плюмбума, ничего не отразилось на его лице. Плюмбум тоже молчал, застыв посреди кабинета.
— Вы что-то хотели сказать, Чутко? — наконец проговорил Седой, не отрываясь от бумаг.
— Нет. Ничего, — отозвался Плюмбум.
— А я вам хотел сказать. По вашей информации приняты своевременные меры. Лица, подозреваемые в злоупотреблениях, задержаны. Так что поработали не зря, спасибо вам… — Он опять посмотрел на Плюмбума, который все не уходил. — Что-нибудь не ясно?
Три лодки подплывали к берегу в предрассветной мгле. На берегу в камышах их поджидали люди в ватниках, куртках, вязаных шапочках и шарфах. Разные люди с одинаковым выражением терпеливого ожидания на лицах.
Лодки причалили. Высадившихся на берег мгновенно обступили плотным кольцом. Вспыхнули факелы. Бодрый голос сказал в мегафон:
— С добрым утром, товарищи браконьеры!
Дальше все пошло своим чередом. Извлекли из лодок сети, вынесли на берег и немалый ночной улов. Потом случилась неожиданность, но во имя таких неожиданностей и устраивали ночные засады эти предусмотрительно одетые люди, вполне еще молодые и спортивные.
Трое или четверо задержанных вырвались из кольца, побежали к лесу. За ними с готовностью, можно сказать, с удовольствием устремились батальонцы.
Среди преследователей, растворившихся в сумраке чащи, был и Плюмбум, твердивший, как всегда в таких случаях, свое «гнать, держать…». И он гнал, и он держал! Долго гнал атлетически сложенного браконьера, мощно, с треском прокладывавшего свой путь сквозь чащу, а потом он его и держал — прыгнул, схватил за ноги, повалил и держал! Но держал недолго, потому что противник легко отбросил его в сторону, но Плюмбум снова на него прыгнул… Они повозились немного, пока в синем предутреннем свете не разглядели друг друга: отец — сына, сын — отца.
Отец был в восторге.
— Сыну!
— Отцу! — отвечал Плюмбум в том же духе.
После легкой заминки отец придумал:
— Грибникам!
— Браконьерам! Ты браконьер, отец?
— Конечно!
— Идем, я буду тебя допрашивать.
— Вперед! — с энтузиазмом согласился отец.
Вышли из леса.
— Ого, пацан, какого лося свалил! — позавидовал кто-то то ли в телогрейке, то ли в куртке.
В дальнейшем разговор происходил в комнате штаба. Они сидели за столом друг против друга, отец и сын.
— А бывает такое, чтобы сын отца допрашивал? — смеялся отец.
— Бывает, конечно.
— Нереально, Руська.
— Фамилия, имя, отчество.
— Но я могу тебе дать отвод как близкому родственнику!
— Фамилия, имя, отчество.
Отец перестал улыбаться.
— А может, мне это вообще мерещится? Это ты, Руська? Дай руку… Ты!
— Фамилия, имя, отчество.
— Чутко моя фамилия, — отвечал отец. — Чутко Виктор Сергеевич. Тысяча девятьсот сорок второго года рождения. Женат. Имею сына семнадцати лет. Не судим. Пиши, пиши!
— Пишу.
— Руська! Я давно за тобой наблюдаю. Оперотряд! Ты что, хочешь стать милиционером? Я помню, в детстве ты хотел стать милиционером, потом подался в пожарные. Правда, это было давно, в первом классе… Что ты все пишешь?
Плюмбум молча писал.
— А может, тебе нравится власть? Смотри, это опасно! Вчера в «Известиях» была статья, я специально отложил, ты прочти. О том, какая опасная штука власть, когда человек еще не созрел морально. Или ты считаешь, что ты созрел? Может, ты видел в жизни столько зла? Но где и откуда, я не понимаю!
Плюмбум поднял глаза, промолчал.
— Ты меня слышишь, Руська? Смотри, какой у тебя почерк замечательный, ты уже с первого класса пишешь как взрослый, ты вообще очень способный парень, учителя говорят, что ты…
— Вот здесь, пожалуйста, — сказал Плюмбум.
— Что?
— Распишитесь.
— Вот даже как. — Усмехнулся отец.
— «С моих слов записано верно». Подпись и число. Вам на первый раз выпишут штраф, оплатите в сберкассе.
— «Оплатите» или «оплотите» — как правильно?
— Оплатите.
— Видишь, какой ты молодец. А пошел в сыщики. А может, это у тебя пройдет?
— Вот здесь, пожалуйста. Распишитесь.
