Если бы я не верил в действенность писательского слова, в то, что это слово может помочь выбрать свою параллель, единственно верный путь в жизни, подсказать трезвую оценку собственных поступков, приохотить к литературе, пробудить доселе дремавшие добрые чувства, если бы я во всё это не верил, то снова бы вернулся в технику, занимался бы технической эстетикой, опыт-то у меня двойной, и технический и эстетический, или, не желая расстаться с пером, стал бы придумывать всякие фантастические поделки.
Мне иной раз кажется, что писатель, к кому обращаются читатели с письмами, выполняет что-то вроде депутатских обязанностей, хотя и не имеет на то никаких полномочий и крайне ограничен в своих возможностях. Доверие читателя обязывает. Я уже писал, что С.Я.Маршак, несмотря на свою загруженность и плохое здоровье, отвечал на каждое письмо. Думается мне, что немногие из писателей могли бы следовать этому благородному примеру. В своей практике я пользуюсь методом тщательного отбора, откладывая лишь те письма для ответа, по которым смог бы оказать их авторам действенную помощь.
Вот передо мной одна из папок многолетней переписки. А началось это так. Молодая учительница в результате тяжёлой болезни сердца прикована к постели, страстно борется за жизнь, желая возвратиться к любимой работе. Единственным светлым лучом в её тягостной полутьме были книги. Попалась ей и моя — о воспитании. Вероятно, нашла отзвук в её, сопротивляющемся болезни, сердце. Написала мне письмо по поводу прочитанного — мысли умные, дельные, с завидной непосредственностью юности — рассказала о себе, о любви к природе и вскользь призналась, что рисует. Послал ей кое-какие свои книжки, которых у неё нет, и в расчёте на то, что она может себя попробовать в книжной иллюстрации, попросил прислать рисунки. Она прислала, но, несмотря на явные задатки художника, рисунки были профессионально слабы. Для работы в книжной графике требовалось мастерство, которое эта девушка — инвалид второй группы — приобрести не могла. С тяжёлым чувством, боясь потревожить больное сердце, всё же решился послать ей своё заключение. Для этого моей квалификации газетного карикатуриста было вполне достаточно. Она приняла ответ мужественно, и вот, стараясь хоть чем-то помочь ей в борьбе за жизнь, повысить психическую сопротивляемость организма, я посылал ей каждую свою статью, каждую книгу и всегда получал вполне квалифицированный разбор затронутых к этих работах проблем воспитания. Иногда посылал лекарства, которые трудно было достать в маленьком белорусском городке. Она добивалась того, чтобы ей сделали операцию, поставили бы искусственные клапаны сердца. Лежала в минской клинике, затем в Ленинграде, наконец её положили для исследования в московскую клинику. Я писал и в Ленинград, и здесь, в Москве, обращался к самым знаменитым хирургам, просил посмотреть мою подопечную. И надо прямо сказать, что люди с мировой славой, чрезмерно занятые относились к просьбе писателя добросердечно. Однако после осмотра больной приходили к печальному выводу, что пока операция противопоказана. Её старались подлечить, насколько это доступно сегодняшней медицине, и она возвращалась домой. Опять взаимные письма. Хочу ободрить больную, сделать всё возможное для сохранения жизни этого мужественного, скромного и душевного человека. Уже представлял себе, как она впервые после болезни входит в класс и с трепетной любовью к детям говорит им добрые слова, идущие от самого сердца. Где-то в подсознании гнездилась уверенность, что вот ей, молодой, предназначено быть проводником тех мыслей и чувств, которые она находила на страницах моих выстраданных книг. Но что я мог сделать? Из-за скромности, порою доходившей до щепетильности, она ни о чём не просила. Я узнал, что мать и бабушка её просили улучшить жилищные условия, но безрезультатно. Я написал, как мне думается, убедительное письмо в Минск. Там быстро откликнулись, и больная мне сообщила, что из районной организации приходили с обследованием и обещали помочь. Но она не дождалась этой помощи. Я получил письмо от самой близкой её подруги — тоже учительницы. В нём есть такие строки: “Ей столько пришлось страдать, так мало радости выпало на её долю. Она была удивительно честной и справедливой, бесконечно доброй. С таким упорством боролась за жизнь, за последнюю весну и уже не победила”.
Поверь мне, дорогой читатель, что я очень глубоко переживал тяжесть утраты этого незнакомого мне человека, и каждый раз, открывая у двери свой почтовый ящик, с надеждой искал письмецо с привычным твёрдым почерком. Даже сейчас, когда пишу об этом, собранный и холодный, на глаза навертывается непрошеная слеза. Добрых людей встречалось много, и все они мне дороги. Ох, как тяжело хоть одного из них терять!
