Заканчивая рассказ о поездках, о непосредственном общении с читательскими массами, я хотел бы поделиться с вами некоторыми весьма безответственными размышлениями по поводу одного эпизода на комсомольском собрании. Заводской клуб. Тема — революционные традиции. Меня пригласили выступить. Как обычно выбрали в президиум, но первыми вопросами повестки дня были персональные дела и приём в комсомол. Разбирались проступки двух пареньков, что-то они там натворили по пьянке. Слушал я с профессиональным любопытством. Ведь, как-никак, это сама жизнь. Хотелось проникнуть в психологию этих ребят. В комсомол они вступили недавно, и когда одного из них спросили: “Зачем ты вступил в комсомол?” — Он ответил: “Я думал там интересно”. Тут же выяснились его претензии к комсомолу. Оказывается, парень — любитель лыжного спорта, а в прошлое воскресенье, когда комсомольцы организовали лыжную вылазку, этому заядлому любителю лыж не хватило. Пошёл с горя и напился. Ребятам дали по строгому выговору, и на том обсуждение закончилось. Перешли к более радостным делам. Принимали юную лаборантку в комсомол. На лице её было написано смущение. Ну как же? Такое большое собрание. Столько народа. Задают вопросы. Но ведь, кажется, она на все вопросы ответила. Что же ещё нужно? Я сидел рядом с секретарём комитета, и он мне передал анкетку для вступающих в комсомол, отпечатанную типографским способом на газетной бумаге крохотного формата с явно выраженной тенденцией максимальной экономии. Под изображением орденов, полученных Ленинским комсомолом, идут обычные вопросы: имя, отчество, фамилия, год рождения и дальше напечатан вопрос о цели вступления в комсомол, причём для ответа оставлены — опять-таки из соображения экономии — две или три строчки (чего, мол, там рассусоливать? Подумаешь, какое дело). Меня это больно царапнуло по сердцу. Ведь я тоже принадлежал к этой организации — Ленинскому Коммунистическому Союзу Молодёжи, работал в комсомольском клубе, в комсомольской газете. Правда, потом в университете, по известным уже читателю причинам, я стал менее активным комсомольцем, но принимали меня в комсомол торжественно. И это запомнилось на всю жизнь. И мою жизнь в комсомоле, как и миллионов моих современников — бывших членов этой организации, — должна продолжать вот эта девочка в пятом или шестом ряду. Она стоит, нервно теребит платочек и думает: скорее бы кончилась эта процедура. Поскорее бы уж голосовали.
Приняли её единогласно. И тут мне невольно пришло на ум, что этот очень важный акт в жизни молодого человека по форме ничем не отличается от вынесения выговоров вон тем ребятам, которые сидят неподалёку от тех, кого принимают в комсомол. Правда, ребят пригласили на трибуну, а эта отвечает с места. Так хотелось сделать что-нибудь хорошее, чтобы день этот ей запомнился.
“Переходим к основному вопросу”, — объявляет председатель, и предоставляет слово старому большевику. Он работал на этом заводе ещё до революции, рассказывал о событиях 1905 года и так увлёк комсомольцев своими воспоминаниями, что в зале можно было слышать только затаённое дыхание признательных слушателей. Потом ещё кто-то выступал из более молодых коммунистов, и в заключение слово получил я. Начал с того, как во время ленинского призыва нас принимали в комсомол. Выстроились на сцене, под знаменем. Каждый рассказывал о себе, о стремлении продолжать дело Ленина. Потом выступали поручители. Голосовали. Играл оркестр. Всё это напоминало торжественную воинскую присягу. Жаль, что сейчас не сохранились столь прекрасные традиции первых революционных лет. Ведь они подчёркивают ответственность момента, когда человек берёт на себя обязательство быть верным коммунистическим идеям, проводить их в жизнь, всегда идти впереди и служить примером в труде, учении, в быту.
Вероятно, говорил я проще, доверительнее, без громких фраз и потом, обращаясь к только что вступившей в комсомол, назвал её по имени и попросил подойти ко мне:
— Как бы мне хотелось, чтобы этот торжественный день у тебя остался в памяти. Может быть, эта маленькая книжечка тебе его напомнит, — я вытащил из кармана книжку о воспитании “Тихие девочки” с заранее, ещё в президиуме, написанными тёплыми пожеланиями и протянул её девочке-комсомолке. Затем, повинуясь какой-то непонятной, старомодной сентиментальности, в нарушение общепринятой условности, тоже довольно старомодной, извинился и сказал, что в давние времена, когда существовал обычай целовать женщине руку, девушкам не целовали, но я хочу нарушить эти нормы и, передавая столь скромный подарок в знаменательный день, целую руку в знак уважения.
Девушка зарделась, щеки запылали. Казалось, спичку поднеси — вспыхнет. В зале зааплодировали, а я попытался объяснить свой поступок, не предусмотренный никакими инструкциями, касающимися приёма в комсомол. Конечно, приятно получить книгу с авторским пожеланием, но писатели вряд ли могут быть частыми гостями комсомольских собраний. Здесь надо что-то другое придумать.
