Даже спустя тридцать лет после смерти Юнг остается противоречивой фигурой. Из-за того, что он был президентом немецкого психиатрического общества, находившегося на обеспечении у нацистов, Юнг навлек на себя ложные обвинения в симпатиях к нацизму. Он гневно отрицал подобные нападки, указывая на то, что его деятельность в этом обществе помогла ему спасти множество немецких евреев. Среди ближайших учеников Юнга также было много евреев. Более того, если в 1930-х годах он и опубликовал несколько статей, в которых при большом желании можно усмотреть симпатию к нацистам, то уж, во всяком случае, после 1940 года все его работы неизменно просоюзнические.
С одной стороны, подход Юнга к мифологии и религии христиане считали полезным инструментом для понимания врожденной духовной ориентации человека й ценили его взгляды на религию как непреходящую сферу человеческого сознания (а не фазу, которую следует «перерасти»). Его цитирует американский протестантский теолог Г. Ричард Нибур; труды его используют протестанты, католики и православные. Юнговские размышления о «сыновстве» и роли Святого Духа дали новый жизненный импульс христианской вере, ознаменовав собой широкое распространение харизматических движений внутри церкви.
С другой стороны, юнговские архетипы отлично усвоила религия Новой Эпохи, приняв их в качестве оправдания своего политеизма и низведения религии до эзотерических символов. Так, Юнг предоставляет психологические обоснования для неогностицизма — формы христианства, основанной не на вере, а на «тайном» знании, доступном только избранным.
Как бы то ни было, протестантский пастор, совершавший обряды на похоронах Юнга, воздал ему хвалу как человеку, восстановившему достоинство и предоставившему интеллектуальную поддержку религиозной жйзни после того, как ее отверг Фрейд и прочие мыслители XX века.
И в любом случае, юнговский подход к интерпретации мифа предлагает нам интересное психологическое объяснение параллелизма, сочетающее в себе психиатрию, социологию, антропологию и литературоведение.
«Вероятно, в моей собственной душе есть какое-то весьма глубинное свойство, благодаря которому я всегда был тем, что сегодня называют структуралистом. Моя мать говорила мне, что, когда мне было два года от роду и я еще, само собой, не умел читать, я заявил, что на самом деле читать умею. А когда меня спросили почему, я ответил, что когда смотрю на вывески на магазинах… «boulanger» [ «булочник» по-французски] или «boucher» [ «мясник» по-французски], — то могу кое-что прочесть, поскольку, с графической точки зрения, было совершенно очевидно, что часть написанного не могла значить ничего, кроме «Ьои», одинакового первого слога в словах «boucher» и «boulanger».
Быть может, ничто не стоит так близко к структурному подходу, как этот пример; ведь это — поиск инварианта или инвариантных элементов, стоящих за поверхностными различиями».
Ранние современные интерпретаторы мифов, такие как Фробениус, Бастиан, Леви-Брюль и Дуркхейм, опирались на культурную историю и социальные взаимосвязи внутри культур. Психологический подход Жане, Фрейда и Юнга (а впоследствии Кэмпбелла) рассматривал миф как нечто отличное от культурной истории, имеющее внутренний психологический источник. А в структурной антропологии Клода Леви-Штросса мы обнаруживаем еще один подход.
В 1960-е годы теории Леви-Штросса вызвали большое волнение В научных и антропологических кругах. Леви-Штросс заявлял, что если мы только смогли распутать сложные инвариантные структуры человеческого мышления, то законы поведения человека можно было бы сформулировать с такой же точностью и определенностью, как закон гравитации.
Клод Леви-Штросс родился в еврейской семье в Брюсселе, но вырос и провел большую часть жизни во Франции. Это до некоторой степени можно назвать подобающим наследнику Люсьена Леви-Брюля и Эмиля Дуркхёйма, каковым он и являлся. Дуркхейм, как вы помните, считал, что параллельные мифы можно объяснить укорененными в нервной системе «шаблонами» мифов, общими для всех людей. Марвин Хэррис пишет в своей книге «Культурный материализм»:
«Структуралисты следуют мнению Дуркхейма, что в мышлении есть «шаблоны», позволяющие размышлять обо всей совокупности предметов и явлений мира. Эти шаблоны — и есть структуры структуралистов. В своей самой элементарной форме они представлены в мышлении каждого человека и в конечном счете являются частью нейрофизиологии человеческого мозга. Однако каждая культура заполняет этй «шаблоны» своим собственным специфическим содержанием — своими собственными идеями».
