На фронт Михаил Андреевич действительно ушел. В июне 1942 года он попал в плен. В августе того же года каким-то чудесным образом вышел из лагеря для военнопленных и непонятно как оказался в Одесской области, находившейся под румынской оккупацией. «Здесь Михаилу Лужкову пригодились его плотницкие навыки, и до марта 1944 года он работал в хозяйствах крестьян в деревне Осиповка», – гласит официальная легенда. Люди даже с минимальными знаниями о войне могут догадаться, в качестве кого мог трудиться на оккупированной территории отец Юрия Михайловича – скорее всего, как «хиви» («восточный рабочий»). У пленного красноармейца для выхода из лагеря тогда было несколько путей: уйти во власовскую РОА, в карательные отряды или в «хиви». В вермахте было около 800 тысяч хиви из бывших красноармейцев: они работали на железной дороге, на аэродромах, в тыловых частях и т.д. Были и плотники – колотить гробы и кресты. После освобождения Одесской области Красной Армией Михаила Андреевича проверили в СМЕРШе, не нашли ничего криминального (значит, точно не был ни карателем, ни власовцем, а просто мирно трудился на Третий рейх) и отправили на фронт.
А теперь вдумайтесь в то, что Юрий Михайлович всю жизнь, даже будучи уже мэром, писал в анкетах: «Были родственники на оккупированных территориях». Кроме клейма сектанта у его отца и – через него – у родственников появилась новая, более страшная отметина, связанная с оккупацией. Дорога на более-менее приличные работы для Юрия Михайловича была закрыта.
Но как-то надо было выживать. С такими клеймами, понятно, помощи от людей из Системы ждать было бессмысленно. Оставалась опять же только Живая Земля да еще Антисистема.
В рассказе «Дед» Юрий Лужков описывает, какие университеты и у кого он проходил на шабашке по строительству нефтезавода в Башкирии:
«Про отца уже знаете. Мамаша – просто рабочий класс, машинистом на мыловарке работала.
А тут три парня вечно голодных да еще бабушка, мать отца. Да и сестрам отца надо помогать. Изобилия, скажем прямо, не было.»
Основной тезис сводился к тому, что общество, в котором мы живем, напрочь неправильное. Оно делает из людей крепостных, повязывает законами, специально придуманными для порабощения. И есть каста избранных, как бы рыцарский орден. Это люди «с правильными понятиями». Они не согласны с законами нашего общества, не признают власть, не работают, обычно не женятся и во всех случаях ставят честь выше жизни.
– Вот вы нас давите. И еще фуфло гоните, что у вас закон, а мы воры. Да, мы воры. Потому что ваш закон отрицаем! Теперь шевели мозгой: что ваша давиловка? Мусоров наслать, в кичман упечь. Это что, позор? Нет, честь для вора. Опустить масть не можете. А вор – дело фартовое. Тут не бабки важны, философия.
Он так и сказал «философия», это я точно помню (заметим, что с этого времени слово «философия» стало главным в лексиконе Лужкова. – П.П.). Он говорил, что в лагере жизнь хоть и жестокая, но «без темнухи»: тут никто никому «дуру не гонит» по поводу равных прав. На воле же во власти такие кидалы, каких в зоне не сыщешь. По закону для всех равные права, а в натуре – для одной номенклатуры. По закону люди хозяева, по жизни – рабы партии.
– Все у тя, пацан, в бестолковке перевернуто. Беспредел-то не здесь, а там (он показал наверх). Ты бы позенькал, какой рог партийный в обкоме сидит. Ему место у параши, а он, если на кого зуб заимел, звонит куда надо – и вышка.
Сорок пять лет прошло с той летней встречи в башкирском городе Салавате. К счастью, наши оппоненты промахнулись. Что ж, как было наколото у того деда: «БОГ НЕ ФРАЕР, ОН ПРОСТИТ» (так и выделено в рассказе заглавными буквами, чтобы людям лучше запоминалось. – П.П.)».
Но пока надо было маскироваться, и лучше в самой Системе – так незаметней. После первого неудачного брака с некой Алевтиной Юрий Михайлович приглядел сокурсницу по «керосинке» Марину Башилову: ее отец был замминистра нефтяной промышленности (и в Московской институт нефти и газа Лужков пошел не зря – там была стипендия в полтора раза выше, чем в остальных вузах, к тому же ее платили и троечникам; правда, он еще и играл тогда в преферанс). Вскоре молодые поселились в отдельной квартире с потолками в 3,5 метра (до этого Лужков жил в подвале у Павелецкого вокзала). Понятно, что после окончания вуза его оставили в Москве, потом карьерный рост в НИИ пластмасс (знания по пластику позже пригодились его третьей жене Елене Батуриной). Но душа-то просила настоящей, а не этой эрзац-жизни, с ее парткомами, демонстрациями и официозным бредом.
У Юрия Михайловича появляется дача в Купавне, туда он ездит каждые выходные на горбатом «запорожце» (злые языки поговаривают, что и дни на больничном он проводил не в постели, а на даче). Картошка, свинья, но главное – печки! Лужков сам опытным путем осваивает профессию печника. Первая русская печь сделана им для своего дома, а потом потянулись и заказы со стороны. В 1960-1970-е годы сложить ее стоило до 200 рублей – целый оклад на официальной работе Лужкова. Жизнь наладилась.
