Я забивала картотеку, не вслушиваясь в гул голосов, но вскоре в соседнем кабинете, где Фо и помогавшая ей Кью делали перевязки, начался разговор на повышенных тонах: начальник медотдела, не очень приятный и слишком озабоченный карьерой Дмитрий Николаевич, психолог по специальности, что-то выговаривал Кудряшке. Она вдруг «взорвалась»:
– Да пошли вы со своей диссертацией! Я и так уже набрала материала на две докторских! Тут людям помогать надо, понимаете?! Лю-дям! Когда мне тесты проверять? И у кого? У инсультников?! Вы бы сначала о них подумали, а потом уже о моей карьере!
Она вылетела из кабинета, хлопнув дверью, следом вышел злой Дмитрий Николаевич, как и Кью, совсем меня не заметивший. Фо выглянула из кабинета:
– Ната?..
– Да? – Я взглянула на подругу.
– Ты никому не скажешь, что слышала! Кью просто работает в буфете!
Я молча кивнула. Фо хотела вернуться в кабинет, но передумала и, резко шагнув ко мне, села рядом:
– Кью – очень хороший психолог. И она на самом деле хочет работать здесь.
– Она работает! – Я взглянула на Светку. – Она именно что работает, а кем ее кто считает – не важно.
– Ей нравится буфет, – тихо сказала Фо. – Об остальном знает только Лот, ну еще ДимНик и Петр.
– ДимНик – дурак!
Я была обижена из-за Кью, но не только. Потому что он на самом деле думал лишь о карьере и почти не общался с сотрудниками, демонстративно отделяя «руководство» от «остальных». И больных в эти дни принимала Фо и два ее молодых коллеги-интерна – парень и девушка, – а не начальник медотдела. Теперь мне стало понятно, почему Кью посылали к старикам, да и всеобщая любовь сотрудников к Кудряшке. Она не только была добра ко всем, но и умела подобрать нужное слово, порадоваться удачам и успокоить, когда случались тяжелые дни. А где же еще это сделать, как не в буфете, в который хоть раз в день заглянет каждый.
– Никому ни слова! – повторила Фо жестким тоном.
– Обещаю!
Я хотела снова взяться за работу, но Света попросила:
– Сходи в спортзал, там еще нескольких стариков привели, с дальней улицы, надо данные записать.
– Сейчас. – Я закрыла программу.
В спортзале было душновато, да и запахи не очень приятные: почти два десятка стариков ведь, а они всегда пахнут чем-нибудь – болезнью, лекарствами, а тут еще и несвежей одеждой, потому что с мытьем у нас было туговато, тем более со стиркой. Я подошла к одному из вновь прибывших, к другому, потом к пришедшей еще вчера сухонькой бабушке в теплой кофте поверх байкового халата и белом, в крупные розы, с едва отблескивавшей люрексовой нитью, платке, – уточнить некоторые данные. Она улыбнулась, поправила артритной рукой прядку седых волос:
– Да, унученька, девяносто семь годков мине уже. Сама живу, сама с усем спрауляюсь, а то и невестка придеть – она на другом конце города живеть, с унуком моим. Сын-то умер дауно, а невестка – унукова жена. Усе верно, ее телефон, на звонилке наклеен, нехай знають, звонить кому, если помру я. Только не работаить звонилка.
– Связь скоро наладят, все успокоится, вы домой вернетесь и еще много лет проживете. – Я невольно улыбнулась бодрости крохотной старушки. – Вы не волнуйтесь.
– Это ты, унученька, не волнуйся за нас. – Она, тоже улыбнувшись, пошарила в кармане кофты. – Возьми конфетку, укусная.
Мне пришлось взять карамельку в ярко-зеленой обертке и при бабушке съесть ее.
– Ну и как ты умудрилась конфет с валерьянкой наесться?
Фо была очень встревожена, но не из-за моего состояния, а потому что я совсем некстати свалилась спать, даже не успев выйти из спортзала. Я медленно села, еще чувствуя себя вялой и несколько оглушенной, и попыталась оправдаться:
– Я не знала, с чем она: вкус мятный был, и обертка – как у наших мятных леденцов. Долго спала?
– Часа полтора. Я тут перевязку делаю, влетает этот божий одуванчик – она всех нас переживет, честное слово, так быстро бегает, – и кричит, что нечаянно отравила «унученьку». Кью ее успокоительным пытается напоить, я всех больных на этих двух недоучек оставляю¾ – Это Света о своих коллегах-интернах так отозвалась, вроде презрительно, но таким тоном, что становилось понятно: доверяет она им полностью. – Бегу за старушенцией, а там ты, сопишь в две дырочки! И ор вокруг! Со, ты специально нам неприятности решила доставить?
– Прости… – Вины я за собой не чувствовала, потому что на самом деле конфета никак не напоминала по вкусу валерьянку.
– Ладно, проехали. Встать можешь? Держи воду с тоником… – Фо не договорила.
– Всем сотрудникам: общий сбор в столовой! Явиться незамедлительно! – прогремело по громкой связи.
Пока мы шли из флигеля в главный корпус, стало понятно, что вокруг снова начиналась чехарда с пространством, не столь явная, как три дня назад, но от этого не менее жуткая: ясное вроде бы небо «украсилось» прозрачными, еле заметными муаровыми узорами, колокольня церкви чуть колебалась, как в жарком мареве, на севере клубилась непонятная дымка.
– Ребята только час как на обследование границ блокады ушли, – прошептала Светка, помогая мне идти: ноги у меня еще плохо слушались.
