-Ну, что мы все обо мне да обо мне, Настюш. Как там твой мальчик?
-Прекрасно, - скалюсь во все тридцать два и елейно добавляю. – Прогибаться не просит, подходит мне по росту, да и по возрасту, знаешь ли.
«Паскуда!» - читаю в его горящем, плотоядном взгляде.
«Наслаждайся, любимый!»
-И где же твой герой? Почему одна? – продолжает он допрос.
-Не твое собачье дело! – чеканю чуть ли не по слогам и разворачиваюсь, чтобы уйти, но он перехватывает меня за руку и дергает на себя.
Замираю в нескольких миллиметрах. Дыхание обрывается, а голова идет кругом от этой близости и аромата его парфюма.
-Не хами, Настюш, - ласково предупреждает он, обжигая мои губы смесью мяты, сигарет и алкоголя. Я же начинаю дрожать, хоть и стараюсь не подавать вида.
-А то что? – шепотом бросаю вызов. Он скалится и также тихо, проникновенно шепчет:
-А то вы*бу в туалете, и сразу базар научишься фильтровать.
Наверное, в это мгновение я напоминала дуру: застыв с возмущенно открытым ртом, хлопала ресницами, не в силах подобрать слов.
-«Переводчицу» свою воспитывать будешь, а ко мне не смей даже прикасаться! Меня от тебя тошнит! – придя в себя, цежу ему с отвращением прямо в лицо и вырываю руку из крепкого захвата.
Долгов бледнеет от гнева, мощное тело напряжённо застывает, чувственные губы сжимаются в тонкую линию, отчего челюсть кажется ещё более волевой, тяжёлой, ноздри раздуваются. От него веет дикой, звериной силой, опасностью и сексом. В этот момент он особенно красив: эдакий породистый жеребец на низком старте. Все-таки ему надо ещё детей. Такой генофонд должен быть воспроизведён по полной программе.
Господи, что я несу?! Помешанная, совершенно свихнувшаяся! Бояться надо, а я стою и любуюсь.
-Я задал тебе вопрос, Настя. Отвечай! – с нажимом произносит он и такой интонацией, что диафрагму в пружину скручивает.
-Я тебе уже ответила.
-Бл*дь, ты дура что ли?! Ты вообще понимаешь, какой здесь контингент собирается? – взорвавшись, орет он, отчего пружина во мне разжимается и хлещет со всей дури, обжигая страхом. – Какого хера ты шляешься без охраны и сопровождения? Думаешь, у тебя на лбу написано, чья ты падчерица? Думаешь, кто-то будет разбираться? Приглянешься какой – нибудь блатоте, пискнуть не успеешь, как посадят в машину, и толпой вы*бут где-нибудь в сауне. А потом твой папка Гришка может хоть поубивать всех, тебе от этого легче не станет. Понимаешь ты это, идиотка?
-Понимаю. Тоже так делал? - спрашиваю тихо, меня трясёт от страха, но я все равно нагло смотрю ему в глаза.
-Ты совсем еб*нутая? – вкрадчиво уточняет он, словно не веря, что я вместо того, чтобы признать его правоту, доумилась такое спросить.
-Ну, почему же? – пожимаю невозмутимо плечами, хотя никакой невозмутимостью и не пахнет. Просто продолжаю переть на адреналине, зная, что дёргаю тигра за усы. Но мне, черт возьми, нужна эта буря, я слишком устала держать все в себе, поэтому, ухмыльнувшись, добавляю. - Ты ведь тоже элемент маргинальный. В туалете изнасиловать грозишься, а чем сауна хуже?
Несколько секунд он прожигает меня пристальным взглядом, будто раздумывает: свернуть мне шею прямо сейчас или чуточку попозже. Однако вместо этого усмехается и в очередной раз качает головой.
- Не твоё собачье дело, Настенька, - возвращает он мне мой же ответ. Но я его и жду. Скалюсь и приторным шёпотом парирую, склонившись к его уху:
-Как и моя безопасность, Сергей Эльдарович, не ваше. Горите желанием нести за меня ответственность? Разводитесь или удочеряйте. А если нет - не тратьте моё время, у меня ужин стынет, и я не собираюсь из-за ваших пьяных, рыцарских потуг есть холодный суп.
Он, кажется, охренивает с такой отповеди. Я же разворачиваюсь, и иду на выход.
-Ох, Настюша-Настюша… - ласково с нотками одобрения и даже восхищения посмеивается Долгов мне вслед. Оборачиваюсь перед самым выходом в зал. Сама не знаю, зачем. Просто хочу ещё раз взглянуть на него.
Он стоит, скрестив руки на груди и будто любуется мной.
-Что? – смутившись, бросаю раздражённо.
-Красивая ты, Сластён. – усмехается он и тихо, будто самому себе добавляет. - П*здец, какая красивая.
Это грубое, до невозможности банальное признание пробирает до дрожи и звучит так, как никакой «размытый дождём Невский» никогда звучать не будет. Сглатываю подступивший, острый ком, и отвожу взгляд. Меня скручивает болью и становится нечем дышать. Я не понимаю… Просто не понимаю!
Зачем он пошел за мной? Зачем говорит такие вещи, когда в зале его ждёт не менее красивая девочка? Зачем этот голодный, жаждущий взгляд, если меня так легко заменить? Зачем это всё? Зачем?
Не помню, как вернулась в зал. Перед глазами стояла пелена из слез и все мои силы уходили на то, чтобы не дать им прорваться. Суп был холодным и соленым, но я все равно ела. Морщилась, но ела. Только бы не оборачиваться и не видеть, как он там со своей прогибающейся «переводчицей» проводит время. Хотелось убежать, но гордость не позволяла. Не для того я выиграла наш словесный бой.
