Впрочем, решив связаться с этой девчонкой, я понимал на что иду: понимал, что однажды, когда интерес начнет понемногу угасать, правда вскроется. Поэтому еще в тот день на озере, когда она осторожно спрашивала, есть ли у меня кто-то, я знал, что придет момент, и она также, как сейчас, задрожит от шока и боли, умоляя горящим, все еще надеющемся на чудо, взглядом, сказать, что это просто шутка: что нет никакой жены, нет детей и что этот ухмыляющийся мудак, ранивший её в самую душу, которую она так по-детски щедро и наивно открыла нараспашку, вовсе не я.
Да, я все это знал и заранее предвидел. Вот только не думал, что заноет так в груди, сожмется до невозможности сделать вдох от одного взгляда в эти, полные слёз, глаза, в которых прямо в эту секунду что-то медленно угасало.
Впрочем, не «что-то», а ребёнок. Наивный, доверчивый, чистый ребенок, готовый подарить всего себя без остатка. И так мерзко становиться, так противно от самого себя, от того, насколько меня изуродовали такие же уроды, как я сам. А ведь когда-то последнюю рубашку отдавал, наизнанку выворачивался ради тех, кому верил, ради тех, кто меня же потом за три копейки и продавал.
Перед мысленным взором проносятся все те предательства, которые превратили меня в того, кто я есть теперь: Колька, с которым я чуть ли не с пеленок дружил, который, стоило только почувствовать запах денег, кинул меня на них, так подставив, что я потом в реанимации лежал с ножевым ранением и пробитой башкой. Светка – моя первая «любовь», травившая всю беременность ребенка какой-то дрянью, чтобы спровоцировать выкидыш, а в оконцовке, сделавшая нашего сына инвалидом.
Нам было по семнадцать лет и мы, естественно, не планировали становиться родителями. Но раз так получилось, я готов был взять на себя ответственность и за ребёнка, и за неё. Для меня не было ничего невозможного. Я забил на фазанку, на бокс, в котором у меня были очень хорошие успехи, и один из лучших тренеров России, заметив меня на одном из турниров, звал тренироваться к себе в Москву. Я забил на все перспективы, чтобы стать отцом. Уже в те годы во мне был этот, не поддающийся никакой логике, родительский инстинкт. Я готов был стать уродом для всего мира, кроме своих детей. Светка же, не имея ни перспектив, никаких мало-мальских интересов и планов, не смогла быть даже просто человеком. Она, конечно, заботилась о Ваньке, пока я пахал и отдавал всё им. Но потом, когда стало известно, что у него ДЦП, меня, как раз, в это же время призвали в армию, она просто взяла и сдала моего ребенка в детский дом, а сама свалила в Питер, думая, что я ее там не найду.
Я нашел. Как только получил письмо от мамы, послал к черту службу, сел на первый же поезд и помчался, сам не зная, что буду делать. В тот момент со мной творилось что-то невообразимое. Я от отчаянья и ужаса на стены лез. Мой беспомощный Ванька в детском доме! С обозленными на жизнь, безразличными до всего, чужими тварями, которые выгнали меня взашей, когда я сразу с поезда помчался, чтобы увидеть своего ребенка. Я рвался, как ненормальный, кидался драться, поднял такую шумиху, что естественно, меня тут же забрали в отделение милиции. Мама потом со слезами умоляла успокоиться, просила не делать глупостей, а я не мог, у меня внутри все горело, жгло раскалённым огнем.
-Мама, пожалуйста, помоги, я не знаю, что мне делать, - не выдержав, разрыдался я, как ребёнок. Это был первый и последний раз, когда я о чем-то просил в своей жизни.
Мама сцеловывала с моих щек слезы, обещая:
-Я помогу, сынок, мы обязательно заберем Ванечку, только пожалуйста, я тебя прошу, родной мой, не делай глупостей! Я понимаю, что у тебя болит, что тебе очень плохо. Знаю, сыночка, все знаю, но, пожалуйста, пожалей маму. Не губи себя и свою жизнь из-за тех, кто этого совершенно не стоит. Просто потерпи, время все расставит по своим местам, не надо делать это самому.
Я тогда пообещал ей, что потерплю, но увидев Светкину подружку, снова бешенством накрыло, а когда она еще рассказала про то, что эта сука всю беременность травила Ваньку, вообще с катушек слетел. Стряс с нее адрес, наскреб денег на билет в один конец, и поехал «расставлять всё по местам».
Расставил в тот же вечер по приезду, превратив «первую любовь» в инвалида, как она превратила моего сына. И нет, я ни разу об этом не пожалел, и никогда не стыдился, что поднял руку на женщину. Для меня она не была ни женщиной, ни человеком, ни животным, потому что даже они заботятся о своем потомстве. Но что удивительно, людская мораль и законы почему-то прощали ей бессердечие в силу возраста и глупости, а мне – в силу того, что я любил всей душой своего ребенка – нет. Именно поэтому я чихал и на законы, и на мораль.
