Смотрю, а вижу точно в такой же позе его… Я не помню, как он отнес меня в машину. В тот момент я была в таком разобранном состоянии, настолько не в себе, что, пожалуй, еще чуть - чуть и меня можно было смело определять в психушку.
Что-то во мне надломилось после того, как стала свидетелем его секса с женой. Наверное, это прозвучит странно, но почему –то моя боль была сконцентрирована на самом факте обмана, о том, что этот обман под собой предполагает я не думала и, уж тем более, не представляла в деталях.
«Детали» же меня просто-напросто уничтожили. Знать, что он с другой женщиной вот прямо сейчас, на моих глазах, в нескольких метрах проделывает все тоже самое, что неделю назад со мной… это было за гранью. Никогда еще я не испытывала такой свирепой боли и ненависти, даже, когда Яша Можайский на моих глазах заживо похоронил котенка.
Первая мысль была – убить! Просто зайти в спальню и разорвать эту скотину голыми руками, точь в точь, как он это сделал с моей гордостью, любовью, доверием… да со всем моим привычным миром. К счастью, в последний момент решила подыскать что-то более надежное, чем собственные руки. Так набрела на кабинет.
Я все еще была пьяна, поэтому не слишком отдавала себе отчет в том, что делаю. Меня несло на крыльях боли, невыносимой ревности и злости. И, прежде всего, я злилась на себя. Ту себя, которая была настолько глупа и наивна, что сумела отпетого мудака превратить в сказочного принца. О последствиях в тот момент я не думала, да даже если бы и думала, поступила бы точно также.
Зачем?
Хотелось заявить о себе. Хоть как-то, хоть чем-то задеть. Вывести на эмоции.
Обнаружив на столе документы, я поняла, что у меня это получится. Я знала, что где-то спрятаны камеры, и что после столь дерзкой выходки с картиной, Сережа обязательно просмотрит видеозаписи и… забеспокоится.
Пусть я мало, что понимала в этих чертовых бумажках, но, судя по суммам, о которых шла речь, это было крайне серьезное дело. А когда в крайне серьезное дело сует нос не просто восемнадцатилетняя девчонка, а падчерица губернатора поволноваться есть, о чем. С такими связями мне достаточно просто приспроситься, и меня тут же направят туда, где эту информацию ждут.
Собиралась ли я это сделать? Возможно. Мне действительно очень хотелось насолить ему. Вот только я не осознавала масштабы своей каверзы. Фамилия «Долгов» была знакома, но я никак не могла понять почему. Если бы вспомнила, бежала бы сломя голову, не дожидаясь, когда Олька проснется. Впрочем, если бы мой телефон не сел, я бы так и поступила: вызвала бы ночью такси и тихонечко уехала, но позвонить мне было неоткуда, а привлекать внимание всех обитателей дома не хотелось.
То, что я выписала себе счет не по карману поняла сразу, как только он догнал меня. Однако моя боль все равно оказалась сильнее страха, и я позволила ей прорваться в тех злобных словах, за которые, уверенна, Долгов сделал бы со мной что-то ужасное. От него таким запредельным бешенством несло, такой злостью… Но страшнее всего в этом коктейле была похоть. Дикая, необузданная, маникальная. Я ее чувствовала где-то на уровне инстинктов. И самое отвратительное то, что она отзывалась во мне жаром. Жалила меня, проходилась, будто раскаленным кнутом по низу живота, вызывая совершенно неуместное томление и какое-то грязное возбуждение. Я была влажной и хотела все те ужасы, которые обещал голодный, горящий взгляд. Я была готова к его «во все щели», без смазки, до разрывов.
Но, видимо, выглядела настолько жалкой в своем страхе и истерике, что Долгов просто-напросто меня пожалел. Отнес, как маленькую, в машину и, сев на корточки у моих ног, стал обрабатывать разбитые колени. Почему-то эта жалость окончательно раздавила остатки моей гордости. А ведь я так хотела быть в его глазах сильной, дерзкой, опасной, равной. И вроде бы даже была, но в какой-то момент не справилась с образом.
Хорошо, что Сережа сосредоточил все внимание на моих ногах. Я бы не пережила, если бы он понял, как я стыжусь саму себя, как корю за слабость. Всё-таки зря я не слушала мамины лекции. Уж она –то знала, как пустить пыль в глазах и создать нужный образ. А без образа в этом мире, как оказалось, никак.
Примерно такое же напутствие дал мне на прощание Долгов. Мы с ним договорились, что я больше не буду появляться в их доме, он в свою очередь не станет препятствовать нашей с Олькой дружбе. На том и разошлись. Высадив меня на нашем привычном месте, он уехал, оставив после себя невыносимую пустоту и горечь. Чувство было, будто огромная часть меня уехала вместе с ним. Однако, провожая взглядом его машину, я пообещала себе, что сделаю все, чтобы, как можно скорее, забыть этого мужчину, вытравить все чувства к нему и вновь шагать по жизни легко, дышать полной грудью.
Именно поэтому, когда на следующий день позвонил Илья и предложил встретиться, я согласилась. Я ничего особенного не ждала от этой встречи, но Илье удалось приятно удивить меня и даже слегка реанимировать мою изрядно потрепанную самооценку.
