— Добре. Тогда готовимся к выходу, чтоб к вечеру все были, как штыки! Хватит, послужили фатерлянду, пора и честь знать…Всё, все свободны, Женя — останься.
Как только разведчки покинули овин — Савушкин продиктовал радисту текст вечерней радиограммы, в которой просил разрешения перейти на нашу сторону на участке советских частей — потому что у поляков была своя контрразведка, с которой Савушкин вполне резонно не хотел связываться. После чего он велел Строганову привести одного из тех двух тыловиков, о которых говорил Костенко — решив прощупать настроение последнего на предмет бегства из плена.
Вскоре в овин вошёл один из пленных.
— Эндшульдигунг, герр гауптман?
Савушкин кивнул.
— Входи. Можно по-русски, я понимаю русский язык. — Капитан чуть прибавил акцента, чтобы совсем уж не раскрываться — пущай этот обозник думает, что он из белоэмигрантов… Как только пленный вытянулся перед ним — Савушкин у него спросил: — Какой полк, какая дивизия, должность, звание, как попал в плен?
— Сто первый гвардейский стрелковый полк тридцать пятой гвардейской стрелковой дивизии.
Савушкин укоризненно перебил пленного:
— Как же так, зольдат? Гвардия! И в плену? Ти знаешь, что сказала стара гвардия Наполеона при Ватерлоо? «Merd! Гвардия умирает, но на сдаётся!» Фу, зольдат! Ти не гвардеец, ти дерьмо! — И требовательно добавил: — Дальше! Имя, звание, должность!
— Младщий сержант Онищенко, старший санитар ветеринарного взвода.
— Как сдался?
Онищенко насупился.
— Я не сдался, герр гауптман, и оружия я не бросал… Просто не повезло.
— Это уже не имеет значения. Ти в плену, и для Советов ти предатель. И должен очень стараться на благо непобедимой Германии — чтобы вижить…
Онищенко хмыкнул. Это не осталось незамеченным Савушкиным.
— Ти что-то имеешь возразить?
— Никак нет, герр гауптман! Только мы в Польше. И до Берлина отсюда — пятьсот вёрст… А до Москвы — две тыщи…
Савушкин встал.
— А ти хитрый зольдат! Ти думаешь, что Германия проиграет эту войну?
— Мы в Польше, и до Берлина отсюда — полтыщи вёрст. Меньше, чем от Сталинграда до Курска…
Савушкин покачал головой.
— Тем не менее. Это ти попал в плен, а не я. И это я решаю, жить тебе или нет — а не ти. Как попал в плен?
Онищенко пожал плечами.
— Обыкновенно. Нас старший ветеринарный врач полка послал за лошадьми. Когда Буг форсировали, немцы переправу обстреляли, обозных десяток ранили, а вот коней… потери конского состава дюже великие были. А сами знаете, без конской тяги полк — как без ног. По штату коней у нас — триста пятьдесят, а к Люблину осталось едва полторы сотни. А тут наши разведчки донесли — на лугу у реки пасется стадо лошадей, голов в тридцать. По виду — бесхозные, некоторые в упряжи. Наш Савушкин и подумал…
— КТО!?!?! — не в силах сдержать себя, изумлённо воскликнул капитан.
— Наш ветеринар. Старший ветеринарный врач полка, старший лейтенант Савушкин.
— Тимофей Александрович?
Пришла очередь изумлятся сержанту Онищенко.
— Да… А откуда?… — пленный не знал, что сказать.
Савушкин махнул рукой.
— Не важно. Дальше?
— Ну, наш ветеринар и послал нас этих коней уладковать… Прибрать, в смысле. Оприходовать.
— То есть похитить. Так?
Сержант развёл руками.
— Ну так бесхозные ж… Ваши, немецкие — мы по упряжи определили. Тракенской породы лошадки, сытые, гладкие — не нашим монголкам чета. И повозки разбитые рядом стояли, и, извиняюсь, убитые — ваши…
— И дальше?
— Чтоб ловчей коней треножить, мы карабины поснимали — а тут, откуда ни возьмись, ваши. Нас трое, ваших шестеро, наши карабины в пирамиде стоят, ваши — с автоматами наизготовку… Кому ж охота так зазря помирать? Ну и…
— Подняли руки. — Констатировал Савушкин.
— Подняли. Ну нас они и погнали к себе в тыл. Один наш, рядовой Синцов, сбёг на ночёвке, ну а нам не случилось… Определили нас сюда, в роту снабжения, грузчиками. Давешний командир роты, гауптман Карстен, велел нас кормить наравне с немцами, и обращался вежливо… Только погиб под Пилявой. А нас сюда, за Вислу, перебросили. Вот и работаем на немцев… На вас, в смысле. — спохватившись, поправился Онищенко.
— Я не немец. Я русский, попал в Германию в девятнадцатом году, в возрасте двух лет. Я гражданин Германии и офицер вермахта — но русский.
— Прошу прощения… а откуда вам наш ветеринар полковой известен?
— Это тебя не касается. Ваши все готовы стараться на благо Германии?
— Все, как один, герр гауптман! Кому ж охота в лагерь на баланду?…
Помолчав с полминуты, Савушкин вполголоса спросил:
— А… к своим? Твоя дивизия в семи верстах отсюда, в Студзянках. Это я точно знаю.
В глазах пленного блеснул огонёк… но тут же он опустил взгляд книзу.
— Никак нет, герр гауптман, к своим не тянет — расстреляют.
Савушкин усмехнулся.
— Не надо мне повторять нашу же пропаганду. И ти, и я — мы оба знаем, что это не есть правда. — Помолчав, продолжил: — Я могу помочь тебе и твоему товарищу вернутся в ваш полк. Слово офицера. Если ви согласны — я через час отвезу вас к русским позициям.
Сержант внимательно посмотрел в глаза Савушкину, кивнул и промолвил:
