Потом появилась полиция, и Тодора увели на целых два года. Зато вскоре люди увидели его среднего сына — Димитра. В один из базарных дней он молодцевато шел по городской площади в форме полицейского пристава. Он подошел к тогдашнему начальнику полиции, вынул пистолет и разрядил в него всю обойму. Потом скрылся, а куда — никто ничего не видел, ничего не слышал...
— Илинка, ты слышишь?.. Мазь захвати. Там, в шкафу, осталось...
Илинка не ответила. Она сложила все, что нужно, в корзину, вскинула ее на плечо и пошла. На душе у матери было неспокойно. Солнце уже садилось, и к скотным дворам одна за другой потянулись женщины. Илинка коротко отвечала на их приветствия и старалась быстро пройти мимо. Возле своего сарая остановилась, прислушалась. Сын стонал. Ей хотелось закричать от отчаяния — как раз сюда поднимаются соседи, смотрят. А как знать, чьи глаза добрые, а чьи — злые? Илинка села у порога, достала веретено и начала прясть. Что получалось, она не видела, но веретено привычно крутилось в ее руке. Быть может, мать разматывала само время, стараясь растянуть его в ровную нить?
Люди проходили мимо, с состраданием смотрели на старую женщину, никто не решался нарушить молчаливое горе матери, скорбящей по своим сыновьям. Пусть Илинка побудет одна, поговорит с ними. Из сарая доносились глухие стоны: сын бредил, но она ничем не могла ему помочь, боясь привлечь внимание посторонних. И тут она не выдержала — заплакала. Не от душевной боли, какой бы острой она ни была, а от собственного бессилия, от страха за сына, которого могут услышать. Слезы капали ей на грудь, руки вертели веретено, а голос сам, помимо ее воли, затянул песню. Илинка и не заметила, как перед ней оказался лесник.
— Разве не знаешь, что здесь петь запрещено! — прикрикнул Марин, хотя его самого брал страх при виде этой сморщенной старухи.
— Да разве я пою, Марин? — удивилась Илинка.
— Поешь, поешь! Давай кончай, знаем мы ваши песни — пароли!
Лесник оглянулся и, убедившись, что поблизости никого нет, двинулся на женщину с ружьем наперевес. Илинка вскочила. Испуганно глядя на него — как бы не услыхал он лишнего, — принялась тараторить:
— Скажи мне, Марин, сыночек, вот ты везде ходишь-бродишь, не знаешь ли чего о моем парне...
— Ничего не знаю, никого не вижу! Могу сказать тебе только одно: перебили всех, и твой парень там был! Плохо, Илинка, не повезло тебе с детьми. Но больше ты петь не смей, а то, гляди, и тебе не поздоровится!
И лесник не спеша стал спускаться к селу, посчитав, видимо, что гуманнее сказать то, что ему известно. Ведь шила в мешке не утаишь, все равно новость дойдет до людей, так пусть лучше мать узнает правду раньше других.
Илинка замерла и словно окаменела, прижимая к груди веретено, но в мыслях ее вертелось одно и то же: «Белые таблетки — по две через четыре часа, желтые — по одной утром, в обед и вечером, красный порошок... вода сделается розовой... Потом мазь...»
Когда Марин скрылся в низине, она даже не поняла, как очутилась в сарае. Антон затих. Спит? Илинка обняла сына, поцеловала в губы и, почувствовав, что они теплые, простонала:
— На роду тебе, сынок, написано: выживешь! Мать тебя вылечит. Ты только потерпи!
Антон посмотрел ей в глаза.
— Какая ты красивая, мама!
— Красота к красоте идет, сыночек! Что, болит?
— Но почему ты плачешь, мама?
— Нет, я не плачу. Это тебе показалось. А вот петь — пела! Ведь ты меня знаешь... Теперь постой... эта вода жгучая, будем раны промывать. Больно будет — терпи!
Антон наблюдал, как мать ловко обрабатывает раны. Было невыносимо больно, но он молчал. И не спрашивал, кто дал ей эти снадобья. Зато был уверен: она нашла именно то, что ему поможет.
— Мама, а кто-нибудь знает, для кого эти лекарства?
— Никто, сынок! Только мы с тобой. Отец домой вернулся, и тот не знает.
— Как? Он заболел? Почему его отпустили?
— Ведь они и тебя считают мертвым, сынок. Вот и пожалели старого... Староста мне и говорит: «Эх, Илинка, дожила, что и последнего сына убили!» А я отвечаю: «Значит, так судьбе угодно. Будь у меня девять сыновей, и девятерых бы проводила в лес!» Прогнал меня, кровопийца проклятый!.. Выдали мне этот, как он называется... акт о твоей смерти.
Она смазала раны, тщательно перевязала их и только тогда с облегчением вздохнула. Теперь Илинка была уверена, что ее сын выздоровеет. Она дала ему таблетки — белые и желтые, остальные положила рядом, наказав, как принимать, и пошла домой. Ведь там ее ждал другой больной, он тоже нуждался в ее помощи.
— И не стони громко, слышишь, сынок! Люди бывают разные, а подлость от своего человека — нет беды тяжелее.
