— Ты не должна плакать!
— Я и не плачу, сынок! Слезы сами текут...
Когда умирает глава семьи, привычный мир раскалывается надвое. Половина семьи исчезает, а другая, как и раньше, продолжает излучать тепло и согревать души, покуда в холодеющих жилах еще бьется жизнь. Нескончаемой чередой перед глазами проходят воспоминания, вобравшие в себя все, что было пережито вместе — от первого дня до последних мгновений. И уже знаешь, как это страшно — остаться одному, наедине со своим прошлым.
«Илинка... Вот и все...» — сказал ей Тодор.
По движению губ она догадалась, о чем он хочет ее спросить, но боялась этого: дай бог, чтобы он жил и дальше, но, если ему надоест людская молва об убитом Антоне, он может вспылить, как было тогда в корчме: «Замолчите! Хватит врать! Мой сын жив! Жив, а не верите — могу привести его!»
Илинке было невыносимо больно от мысли, что Тодор сейчас уйдет навсегда, так и не узнав правды о младшем сыне. Но и открыться не решалась, и только когда поняла, что еще мгновение — и жизнь покинет Тодора, она наклонилась к нему и прошептала на ухо:
«Тодор, хозяин мой, муж мой, наш младший-то сын живой... Жив наш Ванчо...»
И тогда отец вернулся из небытия, в глазах его мелькнул свет, он впился взглядом в глаза жены и прошептал:
«Ну, и слава богу... Дождись внуков, Илинка...»
И затих. А ей почудилось: когда он глубоко вздохнул в последний раз, по лицу его пробежала надежда и благодарность за то, что она дала ему умереть победившим, удовлетворенным, вечным в вечности...
Антон знал, что мать скорбит по отцу, но пытается не показать виду, и он прощал ей этот невинный обман. Горе ее было огромным, но тревога о сыне — не меньше. Да разве Антон не скорбит вместе с матерью?.. Но что же такое скорбь? Малодушие? Кто знает! Во всяком случае, это чувство выводит человека из равновесия, толкает на безрассудные поступки, превращает его в существо безвольное, неуверенное, зыбкое и потому — негодное для борьбы. Нет, он не имеет права поддаваться печали. Воля к жизни должна быть сильнее.
«Война — это не свадьба, сынок. А все люди смертны!» — сказал ему однажды отец.
Бессмертно наше дело, отец, думал Антон, только наше дело!..
Человек медленно двигался по полю, склонившись над сохой, которую тащили осел и корова. Увидав Илинку, остановился и быстро пошел ей навстречу.
— День добрый!
— Здравствуй! Каким ветром тебя сюда занесло?
— Путнику — дорога, Петре, хозяину — урожай!
— Да ты кто такая?
Илинка села на межу спиной к мягкому весеннему солнышку. Бай Петр закурил цигарку. Она сняла с головы потемневший от пота, залатанный платок, расправила его и не торопясь, словно священнодействуя, подпорола одну из заплаток. Петр смотрел то на ее лицо, то на руки, догадываясь, что эта измученная старая женщина явилась к нему не зря.
Илинка молча вынула из-под заплаты маленький свернутый листок и, так же молча, протянула его пахарю. Он взял бумажку, а глаза его спрашивали: с какой вестью пришла эта женщина?
— Посмотри, там все написано! — ответила Илинка. Он развернул бумажку, и по телу пополз страх.
— Ты ошиблась, тетка! — Бай Петр вернул записку Илинке. — Это не мне. Другому человеку написано. В таких делах я не разбираюсь!
Как это «не разбираюсь»? Сын ведь сказал: «Он меня знает лично. Я ночевал у него, ему известно, кто я такой. Отдай записку, и все!»
— Это от моего сына! Он написал эту записку...
— Говорю тебе — не мне это, другому человеку. О чем тут речь, ума не приложу!
Петр и правда ничего не мог понять. Вон недавно в Зеленом Доле было: отец Вески пошел в полицию и попросил уберечь его дочку от опасности, а девушку взяли и расстреляли у него на глазах. А тут еще хуже получается. Кому не известно, что весь отряд, в котором был и Антон, погиб еще зимой? Видно, не вынесла горя Илинка, решила оказать полиции услугу, чтобы вымолить амнистию хотя бы для мужа.
Петр не знал, что старика Тодора уже нет в живых.
— Ступай своей дорогой, да и мне допахать надо, а то дни еще совсем короткие, — сказал он и поднялся с межи. — А записочки эти ты брось, я человек бедный, не накличь беду на мой дом! — И тронул соху.
