Они шли гуськом, друг за другом: Гецо, Чавдар, Антон. Ночь, как назло, выдалась светлая. Предательски мерцала луна, раскачивая по пашне их длинные тени. Они ступали по ложбинке межи, чтобы быть пониже, хотя в эту минуту им ничто не угрожало. Но по привычке Антон держал карабин наготове — всегда спокойнее, когда знаешь, что одним движением можно остановить врага. Еще немного, еще шагов тридцать, и они будут у кривой вербы, прозванной в народе Божиковой, там место встречи. Как будто что-то почувствовав, Гецо придержал шаг. Выждал секунду-две и тихо подал пароль. На пароль отозвались, как было условлено. В душе радостно екнуло, все трое заторопились к вербе, и в этот миг со всех сторон заметались огненные языки автоматов. Ночь отозвалась раскатистым эхом. Гецо упал, как сноп, Чавдар успел сделать два поспешных выстрела и стал медленно сползать на землю, как будто решил бесследно раствориться в ней. Антон бросился на дно межи, но это было слабое укрытие, он понимал, что конец близок. Прощай, жизнь, — сказал он себе, машинально приподняв голову и осматриваясь. Взгляд застыл на Чавдаре — рука откинута в сторону, ноги поджаты, никаких признаков жизни. Неподвижен и Гецо. Что делать?
Пальба вдруг оборвалась, и Антон почти рядом увидел фигуру, потом вторую. Парень вдавился в землю за своим укрытием и напряженно ждал, что будет дальше. Он догадался: это начальник полиции, а рядом с ним кто? Наверно, предатель — вон как его бьет дрожь. Предатель? Антон прекрасно знал, как этот господин умеет «разговаривать» с арестованными — сам прошел через его руки. Просто чудо, что остался жив, дышит, смотрит, чувствует и уже снова надеется, что, возможно, повезет и на этот раз. Какие силы рождаются и умирают в душе, чтобы снова возродиться и заставить человека перебороть страх, инстинкты, самого себя и действовать, отдаваясь властному зову, наперекор всему. Карабин сам пополз кверху. Мушка стала шарить и вздрогнула, выхватив из сумерек темно-синюю шинель со светло-синим воротником. Антон не отрывал от полицейского глаз, наблюдая из-за стеблей травы и нащупывая податливый спуск. Вот уже господин начальник подходит к Чавдару, тянется сапогом к его руке. Антон не услышал собственного выстрела, но отчетливо видел, как шеф полиции покачнулся, инстинктивно пытаясь закрыть лицо, и рухнул навзничь. И только сейчас Антону по-настоящему стало страшно. Он вскочил, бросился вниз с обрыва, падал, поднимался и снова бежал. Крики, выстрелы, топот... За ним небольшими группами бежали полицейские, но на его стороне было уже немаловажное преимущество — он выбрался на единственную и пока открытую дорогу в горы. Выстрелы становились все реже и реже, пока не смолкли совсем. Спина заледенела от пота, но о передышке не могло быть и речи. Очень хотелось свернуть к Брезнице, к теплым дымкам над крышами домов с мерцающими глазницами окон, но Антон знал, что сейчас можно только в лес, темнеющий слева. Если полицейские успеют пересечь овраг и спуститься к лесопилке, дорога к отряду вообще окажется отрезанной.
И лишь поднявшись высоко в гору и надежно оторвавшись от погони, Антон дал себе передышку. Эта внезапная засада выбила его из колеи. Когда вдруг он почувствовал боль и попытался установить, отчего это, допустив в первый момент, что просто ушибся, — он услыхал короткую команду Гецо: «Влево и назад! Назад и левее!»... Теперь же, успокоившись, он мог спокойно разобраться, что произошло. Им двигал не страх, а инстинкт самозащиты. А товарищи? Мог ли он не потерять боевых друзей? Нет, их сразили первые выстрелы. Но Антон отомстит. Отомстит за Гецо и Чавдара, отомстит за всех, кто погиб и еще погибнет в этой неравной борьбе. Не теперь, потом, когда придет победа — а она придет обязательно, — он взвесит пролитые слезы, чтобы точно определить тяжесть вины преступников. А их будут судить везде — и в городах, и в селах...
Антон прислушался. Тишина. Значит, можно передохнуть еще немного.
Вспомнился бай Михал. Верный был человек, чистый, но слова его звучали чужими.
«Почему говорят о народе как едином целом? — запальчиво спрашивал бай Михал. — Народ — это и полицейские, и сборщик налогов, и староста, и акцизный, и поп, и учитель, и табачник с лавочником, это министры и фельдфебели, жандармы и тюремщики... Нет, народ не однороден. Я бы не назвал «народом» даже тех, кто выращивает табак. Среди крестьян — тоже пестрота: есть предатели, и половина из них — убежденные. Вот теперь скажите, какой народ будет оценивать преступления капитана Николчева, к примеру? И его судить! Никаких народных судов! Судить должны только те, кто дрался за победу».
Куда бы завели бая Михала такие речи, неизвестно, только вскоре полиция схватила его. Теперь сидит в тюрьме и ждет, пока за победу дерутся другие. Страшно делается за партию! Если бы вовремя не избрали новый околийский комитет, а секретарем — политкомиссара Димо, неизвестно, как бы еще обернулось...
