Антон видел, как жандармы сгребают снег, чтобы растопить его и вскипятить воду. Он улавливал далекий запах дыма и, прищурив глаза, наблюдал обманчиво мирную картину завтрака жандармов и одновременно видел бледное лицо матери, ее блестящие глаза и косы. Выбранная им дорога страшила мать, но она знала: другой нет и быть не может. И все же в ней теплилась надежда, что он останется жив. Таким же страшным и опасным был путь и двух других ее сыновей, но вместе с надеждой исчезли и они.
«Никак в толк не возьму, зачем понадобилось им бежать из родного дома и помирать где-то в горах!» — сказал как-то материн старший брат, пришедший выразить ей сочувствие. Антон догадывался, что мать впитала в себя не только горечь собственной жизни, но и муки своей матери, которой выпала доля увидеть обезглавленными отца и мужа, когда под звуки зурны и барабана бесчинствовали башибузуки Рафит-бея. Антон нутром чувствовал: мать восстала против унижения человека ради куска хлеба — того, что для мелких душонок становится единственным аргументом спасительной пассивности. Мать просто была абсолютно искренней и следовала врожденному пониманию правды и человеческой гордости.
«А зачем им этот распроклятый дом, коли они видели здесь одну только неправду?» — ответила тогда она.
«Да какая ты мать! — набросился на нее брат. — Даже слезинки не проронила по своим чадам!»
«Пусть плачут те, чьи дети умирают бесславно, а мне своих оплакивать нечего. Если хочешь знать, я и Ивана отправлю в горы!»...
Запах дыма становился все явственней, все назойливей, а вместе с ним росло и чувство голода. Или это жажда?
Рядом с патронами в кармане лежала краюха хлеба. Во внутреннем кармане полушубка — пакет с «НЗ», завязанный для надежности в носовой платок: пять столовых ложек муки и три кусочка сахара.
День начался давно и тянулся бесконечно — между парнем и жандармами все те же триста-четыреста шагов белой земли, сосна в снежной шубе и тишина. Жандармы беззаботно смеялись, шутили, совсем как люди. Антон ясно различал голоса и пытался представить, у кого какой характер. Этот гортанный голос мог принадлежать толстенному рыжеволосому детине с огромными ручищами. А вот бас — худому, мелкому человечку в кепке, в куртке с поднятым воротником и автоматом на ремне. В поведении каждого из девятерых было столько обычных человеческих черт, удивлявших своей простотой, что, не знай Антон, какие дела на их счету и что ждет его самого, если его обнаружат, то можно было бы поверить в байки об изначальной людской доброте. Полицейские хохотали, и Антон уловил даже целое слово, отозвавшееся в нем железной угрозой:
— Убей его...
Парень видел черные силуэты, солнце высвечивало детали — кокарды, знаки различия, пуговицы, пряжку на поясе. Когда же донеслось позвякивание солдатских котелков и аромат разогретых консервов, Антон почувствовал в животе мучительные судороги. Стало быть, настал час обеда — и они обедают. О себе он не беспокоился, на крайний случай есть неприкосновенный запас, и если его экономно расходовать, хватит надолго. Ведь и в отряде, который отрезан от продовольственной базы, на каждого приходится не больше.
Кто-то из полицейских затянул песню. Антон с возмущением подумал, как могут петь люди, у которых на руках кровь?! Ему очень хотелось верить, что он прав, — ради самой песни, ради ее чистоты. Картина спокойных заснеженных гор, сельские домики с золотыми от солнца оконцами, дымящиеся трубы, будничные звуки замедленной крестьянской жизни и песня полицейских стиснули душу парня цепкой, леденящей рукой смерти — обреченный на бездействие, он должен либо замерзнуть, либо погибнуть от голода. Вот у костра появилась еще одна группа карателей в неизменной форме — они свалили со спины мула мешок с провиантом и отправились дальше, очевидно, к соседнему посту. Это означает полную, неодолимую блокаду для сел, а для Антона — опасность, удесятеренную предательской пеленой снега.
Полицейские кололи дрова, красноватый огонь костра взметнулся ввысь. Потянулась вторая половина дня, и Антон с тревогой убеждался, что блокаду не снимут ни сегодня, ни ночью, ни завтра. Конечно, он допускал, что пост могут перенести в другое место, ибо с чисто тактической точки зрения он был явно уязвим. Вот если бы рядом оказались еще двое боевых товарищей — они бы запросто расправились с врагом. К ночи каратели могут перебраться поближе к селам. Но что это изменит в его положении?.. Он заметил еще одну группу карателей, услышал лай собак. Выходит, он осужден на полное бездействие, на неподвижность, ведь каждый нечаянно оставленный след приведет сюда карателей с собаками.
