И Антон покатился со смеху. Через три с половиной секунды было ясно, что никакого взрыва не произойдет, но он выждал еще на всякий случай — закрытое молоко кошка не слижет.
— Но ведь был шорох... сам слышал, товарищ Антон.
— Вот ты шороху и наделал, только всех перепугал.
Смущенный случившимся, паренек вскочил, подбежал к ранцу, припал к нему ухом. Потом сел и виновато посмотрел на партизан, обступивших Антона.
— Сахар... Это сахар, товарищи! Пакет порвался, сахар просыпался в ранец... он и шуршал...
Над табачным полем грянул взрыв хохота. Антон пытался унять новичков, но сам хохотал вместе со всеми, невольно радуясь, что настоящего взрыва все же не произошло, а новички, принявшие шуршание сахара за шипение гранаты, получили что-то вроде боевого крещения.
Когда Страхил встретил пополнение, он обратил внимание, что глаза новичков полны странного оживления, изнутри всех распирает смех. Ему стало приятно, что новые люди принесли с собой в лагерь свежую атмосферу. Потом, когда командир стал спрашивать, кто какое имя избрал себе, одна девушка указала на самого молодого парнишку и сказала:
— Для меня выберите имя сами, а вот его надо назвать Шипучка.
Кто-то добавил:
— Не Шипучка, а Сахар, будем звать его Сахар.
Антон объяснил:
— Нельзя! Партизанская кличка служит целям конспирации. Это связано с деятельностью товарищей, которые находятся на нелегальном положении. Ведь они вынуждены постоянно скрываться от полиции, а нередко и от людей, которые не всегда могут выдержать полицейские пытки...
— Я решил взять себе имя Георгия Скрижовского — мой отец был в его чете. Пусть останется только Георгий... Ведь так можно, правда? — смущенно спрашивал паренек.
— Как хочешь, но мы все равно будем звать тебя Благо Сахар, — засмеялась девушка.
После обеда политкомиссар Димо подсел к Антону:
— Ты что, туристом заделался? Лазаешь по горам вверх-вниз... Это и хорошо, и плохо. Предпочитаешь самостоятельные действия?
Издалека начинал бывший учитель, и не поймешь сразу, куда он клонит: то ли за этим последует приказ отправляться на отдых, либо его снова прикомандируют к кухне бая Манола вместе с выздоравливающими ранеными — что Антону, естественно, никак не улыбалось, — либо надо готовиться к новому заданию.
— Обувь на тебе как на огне горит, — продолжал Димо без тени улыбки, с наслаждением постукивая роскошной сигаретой «Томасян» из красной пачки по своей уникальной табакерке — на ее металлической крышке полумесяц мирно соседствовал с изображением креста — подарок политкомиссару одного ятака из Доспата... — И эти, гляжу, уже каши просят. Иди, отдай ботинки Методию — теперь у нас есть свой сапожник.
Это был приказ, и Антон зашлепал босыми ногами по заросшей травой поляне. Земля отдавала теплом, хвойные иглы и стебельки трав приятно щекотали ступни. Тяжелые солдатские ботинки, которые еще два месяца назад действительно были новыми, Антон нес в руках.
Методий со всей своей мастерской расположился прямо под открытым небом. Сам он был в настоящем фартуке, рядом с ним — два настоящих сапожных молотка, а большой пень по соседству весь заставлен коробочками и баночками со всякой всячиной: клеем, деревянными гвоздями, кусочками кожи. Методий представлял сапожный цех в единственном лице, а вокруг сидели на корточках три-четыре человека из отряда, покуривая и лениво болтая о разных разностях.
— Однажды попались мне такие крепкие ботинки, что им сносу не было, и бросить их пришлось только здесь, в горах. И вообще такой крепкой обуви не сыскать на всем Балканском полуострове...
Всеми своими мыслями люди возвращались в прошлое, к мирным годам, вспоминали, как босиком бегали в школу, говорили о царвулях из грубой свиной кожи, о резиновых тапочках и обуви на деревянном ходу. Пространно и неторопливо рассказывали партизаны, как весело они прыгали через костер и бросали в огонь свою, пусть не совсем новую, обувку.
— Жаль, вот бы мне те царвули сейчас...
Антон присел возле сапожника, ожидая своей очереди, но Методий сам протянул руку:
— Давай, давай твои. — И ногой отшвырнул обувь, которую только что чинил.
Ясно, Антона снова ждет путь-дорога — к Методию уже успел заглянуть политкомиссар Димо. Когда после «сапожной мастерской» Антон завернул в «главное интендантство», бай Марин оглядел его с головы до ног:
— Эх, Антон! Ходишь ты по селам, нет-нет да и угостят люди, а посмотришь на тебя — в святые годишься. Подожди, есть тут у меня кое-что. Димо приходил, дал распоряжение, но я не из «НЗ», я из текущего... Ты много дней подряд не питаешься как положено, имеешь право.
В руках у Марина появилась горстка конфет и кусков пять сахара. Потом он долго колдовал над кругом овечьего сыра, примеряясь к нему ножом, — боялся, как бы не отвалить лишнего, но и не отрезать ломтик тоньше папиросной бумаги.
— Ну да ладно, как получится... Погоди, ты вроде сыр не особенно любишь, так у меня есть вяленое козье мясо. Правда, летом такая еда не особенно, воды просит, но ты возьми, все сытым будешь...
