— Делать нечего, — сказал Антон. — Ты стал соучастником тех, кому нет места под солнцем.
Пристав не возражал, это было бессмысленно.
— Ясно! Со мной все кончено... Но ты... и вся ваша жизнь в горах — это тоже безумие... и самоубийство! Какая польза...
Антон прикусил губы. Где он уже слышал эти слова? Кто говорил, что их борьба — это самоубийство? Что нет пользы... Да, бай Михал.
...Их было шестеро, и собрались они в доме Анешти. Расположились на голых скамьях, а за окном лежала тяжелая, дождливая ночь. Бай Михал выкроил наконец время встретиться с партизанами. У секретаря околийского комитета долго не возникало желания «возиться с этими сумасбродами, которые жертвуют собой, обрекают себя на самоубийство, и все попусту»...
Пристав высказался и теперь молчал. Пот градом катился по его лицу. Антон стрельнул глазами.
— Партизанская борьба, говоришь, это безумие и самоубийство? Нет, господин полицейский пристав! Строить новый дом — это не самоубийство, а жизнь. Мы сейчас делаем кирпичи, тешем камни, строгаем опоры, копаем фундамент, потому что завтра нам предстоит возводить новое здание... — И пока говорил это, подумал, что, может быть, лучше отвести этого урода прямо в отряд — пусть с ним там поговорят, попробуют его переубедить.
А полицейскому было абсолютно безразлично, о каком здании толкует парень, промедление казалось ему страшнее самой смерти.
— И за что... ведь я ни разу не выстрелил по вашим... Вообще я...
— Но ты сознательно отравил свое сердце ненавистью. Ты, к примеру, изучил триста способов добывать показания на допросах. Ты умеешь вырывать ногти, жечь ступни, вешать людей. Неужели тебе дорога жизнь палача, жизнь убийцы? Лишний ты на этой земле, хотя и не успел замарать руки чужой кровью!
Полицейский молчал. Издалека вилась его дорожка в полицию. Впрочем, она могла бы привести его и к этому парню, партизану. Его, сына мелкого чиновника, погибшего при взрыве церкви Святая Неделя, и внука человека, который ненавидел как большевиков, так и болгарское правительство, но боготворил царя. Но его потянуло в другую сторону...
— Стреляй! — закричал полицейский.
Антон не ответил. Он молча глядел на горы. Хотя в этот момент он еще не принял твердого решения, но он отчетливо видел, что произойдет через минуту, когда парабеллум вздрогнет в его руке, из дула вырвется крохотное пламя, а перед лицом закружится тоненькая струйка дыма. Этот человек либо сделает шаг вперед, либо отпрянет назад, словно от кулачного удара, колени его начнут подгибаться, и он медленно поднимет руку, пытаясь закрыть рану.
«Убивай! Чего медлишь? Я приказываю тебе убивать безо всяких колебаний, убивать сто или сто тысяч раз, чем больше, тем лучше!» — звучал в нем чей-то голос. Антон медленно отступил от гребня горы, мысленно возвращаясь к событиям, которые происходили сутки назад, когда он вошел в просторную комнату с мигающей лампочкой, где собралась группа молодежи, которую оповестил младший брат Страхила. Эти молодые люди жаждали увидеться с партизанами. Они добивались этой встречи почти два месяца, и вот командир сказал: «К ремсистам пойдешь с Любой и Бойко. В городе с ними не появляйся — пойдешь сам, ты знаешь моего брата. Что дальше, Димо скажет. Он будет у Владо. А от тебя я хочу одного — возвращайся целым и невредимым»...
Сидят ребята, а он их пересчитывает: двенадцать. Он — тринадцатый. Как они сюда дошли? Соблюли ли меры предосторожности? Полиция, возможно, уже засекла это собрание, но пути отступления на случай тревоги есть. Через три соседние ограды можно перескочить без особого труда. А эту комнату можно покинуть или через одно из двух угловых окон, или через любую из двух имеющихся дверей. И поэтому Антон лишь спустил предохранитель своего парабеллума. Все ребята были очень строгими и серьезными, не проявляли излишнего любопытства и не охали от удивления. Кто подал командиру мысль разодеть Антона как на показ? Его мучили больше двух часов, пока подогнали по фигуре сержантскую гимнастерку. Где-то раздобыли ремень с пряжкой, и Методий вместо царского герба мастерски выдолбил на металле пятиконечную звезду, которую потом начистили до блеска мраморной крошкой. Люба предложила: «У меня есть одеколон, придешь в город — подушись». Кто-то рявкнул:
«Мы не можем показываться перед людьми как напомаженные клоуны!»
«А что, разве мы хотим прийти к власти для того, чтобы всех сделать нищими? — отозвался второй. — Что, после победы мы перестанем бриться из солидарности с теми, кто еще не обрел свободу?..»
«А по мне, так все равно — есть одеколон или нет, — сказал бай Манол, присаживаясь и спокойно скручивая цигарку из газеты и мягкого неврокопского табака, всем своим видом показывая, что ему абсолютно безразлично, о чем идет спор, и он вставил свое слово просто так. — Главное, чтобы Антон выглядел опрятно... а то некультурно как-то получится»...
