...Тимошкин лежит поверх четырех одеял, руки у него землисто-бледные, а пальцы длинные-длинные. Кто-то кричит: «Доктора!» — этот крик ударяет в виски, но доктор не отходит от Антона. В горах тоже ждут доктора, люди то и дело смотрят вниз, туда, где за лесной дорогой, покрытой опавшими листьями, бродят таинственные тени. А здесь так спокойно. Молочно-белая комната, доктор с осунувшимся от напряжения лицом. А за стенами дома, на городских улицах с их толкотней, свистками, грохотом мотоциклов, криками полицейских происходит что-то знакомое. Да, началась облава.
— Доктор...
Антон узнает свой голос и удивляется: отчего он так робеет? Он догадывается, что доктор и девушка родственники, и в этой догадке не было бы ничего странного, если бы он вообще мог примириться с мыслью, что кто-то этой девушке ближе, чем он. И тогда Антон просто молча подает записку.
Янков узнает почерк и подпись Страхила, быстро пробегает глазами текст. Он колеблется? Нет, просто думает, это не отказ. Теперь Тимошкин будет жить, бай Добри приведет доктора к Шабану Грошарову. Шабан обрадуется, что его мулы тоже примут участие в спасении Тимошкина, и пойдет по каменистой тропе до Асеновой вершины. А влюбленные, выполняя свое задание по охране доктора, будут шагать друг за другом, след в след.
— Доктор, у сада Стойчо... Там бай Добри, вы его знаете... На всякий случай пароль — «Сосна».
Доктор механически повторяет:
— Сосна, — и принимается деловито рассматривать инструменты в белом застекленном шкафу. Потом аккуратно укладывает в черный саквояж пузырьки, шуршащие бинты, металлические ножи и ножички...
— Доктор, он ранен в грудь, слева. Поторопитесь, прошу вас!
Доктор Янков молчал, но глаза его вопрошали: допустим, раненого я спасу, он будет жить. А ты? Догадывается ли этот парень, что страх за судьбу своей собственной семьи, приютившей партизана, и есть причина его колебаний? Но почему молодой парень, которого он видит перед собой, способен подняться до вершин самоотречения?.. Долгие месяцы и годы, множество дней и ночей доктор лишь исполнял свой долг, не вникая в смысл кровавого столкновения человеческих идей и человеческой воли. Быть может, в эти последние часы ему дано будет понять смысл жестокого поединка? Если он откажется пойти, значит, он должен уничтожить в себе всякое человеческое и профессиональное достоинство. Но этот партизан! Во время обыска его найдут здесь... Нет, парнишке нужно отдохнуть по крайней мере несколько часов, он не сможет добраться до своих... А кончится все это страшно.
— Доктор, у меня еще одно задание, немного очухаюсь и... Здесь я не останусь. Не беспокойтесь! Но вас прошу — поторопитесь. Двоим нельзя одновременно выходить.
Никакого другого задания у Антона не было. Он догадался, что так беспокоит доктора, отчего этот пот на лбу, лицо вытянулось от напряжения, а очки стали мутными и влажными, как зимой.
— Бай Добри ждет, идите, доктор! Я выйду следом за вами... Через садик...
Антон хотел подняться, но доктор остановил его.
— Подожди! Прими вот для бодрости. — Он подал парню какие-то таблетки. — Полежи здесь и особенно не торопись.
Доктор прошел через калитку соседнего двора, Антон увидел его тень возле моста, потом за рекой мелькнул светлый костюм. Все было тихо. Ни голосов, ни выстрела.
Антон успокоился. Доктор уже в саду Стойчо. Тимошкин лежит поверх четырех одеял и ждет. И не только Тимошкин, доктор нужен многим в отряде.
— Почему вы не приляжете?
В залитом светом докторском кабинете Антон снова увидел девушку. Теперь он мог ее рассмотреть. Удивленный естественностью ее поведения, он не отрывался от ее изумрудных глаз, готовых опечалиться, если ему плохо, или улыбнуться, если ему хорошо. Он что-то сказал, она ответила. Он никогда не забудет эти слова, хотя они были вовсе и не нужны. Для себя он уже все понял: жизнь его петляла между испытаниями и смертью, чтобы привести его сюда. В улыбке девушки, трепете ее глаз вдруг соединилось все, о чем он мечтал, мечтал тайно от самого себя.
Снова раздались свистки, грохот солдатских сапог, стук дверей. Облава! Последняя она или первая, не имеет значения. Жандармы всегда одинаковы. И когда только обучались жестокости и только начинали преследовать таких, как он. И сейчас, когда им, обученным и потерявшим человеческий облик, уже пора рассеяться, как туче, как дыму, исчезнуть, как тени перед восходом солнца.
Антон и девушка сидели рядом, молча уставившись в окно — в соседнем доме шел обыск. Доносились крики, грохот, звон, кого-то волокли, очевидно, на перекрестке стоял арестантский фургон. Антон знал, что все это уже бессмысленно, полиция геройствует лишь здесь, а в лесу каратели убегают даже от двух партизанских автоматов...
— Вы не курите? — испуганно спросила девушка и, не дожидаясь ответа, выбежала в соседнюю комнату. — Извините, я не догадалась... Это папины...
Антон не посмел отказаться. Он закурил первую в своей жизни сигарету, затянулся едким дымом. Боялся, что закашляется, но ничего, сошло. Тогда он затянулся еще раз. По телу разлилось что-то приятное, голова пошла кругом...
