За околицей повстречались ему рабочие, нахлестали лошаденку. Она понесла-завертела грязным хвостом. Грязь от хвоста и от колес брызгами, ошметками полетела на управляющего. Рабочие смеялись.
Все думали, что управляющий не скоро найдет пристанище, проскитается достаточно долго, чтобы испытать хоть одну тысячную долю той отверженной, бездомной жизни, на какую он обрек многих других. Но управляющий ехал всего один час, только до монастыря, а там игумен принял его как дорогого гостя.
Узнали об этом рабочие, и стало им так обидно, что снова поднялись разговоры: надо прикончить управляющего, зря отпустили. Но в Совете решили, что если уж отпущен на все четыре стороны, то хватать снова не годится. Вот с игуменом монастыря следует поговорить, и наладили в монастырь делегацию из трех человек. Разговор состоялся на монастырском дворе, куда игумен вышел из своих покоев.
— Вы укрываете наших врагов, — сказал старший из делегатов.
— Ни врагов ваших, вообще никого я не укрываю, — отозвался игумен.
— Укрыли бывшего управляющего заводом.
— Не укрыл, а принял. Кто он вам — я не знаю, а мне он друг.
— А нам враг, наш обидчик. Отпустили мы его из сожаления к его преклонному возрасту. И вам не советуем привечать. Мы, рабочие, не трогаем вас, и вы сидите смирно!
Игумен пообещал отправить управляющего дальше и отправил, только не в заводской тележонке, а в своей пролетке, на паре лошадей, с колоколом под дугой и с шуркунцами на шеях. А лошаденку с тележонкой юродивый монах Истукар пригнал обратно в завод, поставил у Совета. Люди, бывшие там, хотели поговорить с ним, но монах высунул язык, подразнил их и убежал скоком, вроде козла.
По заводскому поселку брел грязный, мятый, нечесаный монах и спрашивал, где живет рабочий парень Федот Губанов. Добредя до Губановых, монах сильно постучал дорожным посохом в окошко. На стук выглянул Федот.
— Здорово живешь, брат Федот! — сказал монах. — Мир дому твоему! Можно у тебя преклонить бездомную, бесприютную главу?
— С чего ты вздумал ко мне? — удивился парень. — Вон монастырь рядом.
— Кому рядом, а кому далек и недоступен, как черту рай. Монастырская шатия не примет меня. И сам не хочу к ней.
Тут Федот догадался, что монах — знакомый ему Паис, и сказал:
— Входи!
Монах еле поднялся на трехступенное крыльцо. Он сильно постарел, побелел, отощал, согнулся, завазгался, должно быть, в долгой и нелегкой дороге. Черная ряса и скуфья износились до дыр, полиняли до прозелени.
— Откуда, брат, шастаешь? — спросил Федот.
— Из преисподней.
— Оттуда, кажись, никто не выбирался.
— И я кое-как выскребся.
Паис рассказал, что скит, куда ссылали его, самая настоящая тюрьма, с решетками, с замками, с подземными казематами, и отличается от прочих тюрем только тем, что заточают в нее одних монахов: скит — тюрьма монастырская.
— За что же тебя упрятали?
— За братву, за шатию, за длинный мой язык.
— Тут говорили, что за пьянство, за торговлю святыми камешками.
— А-а… — Паис махнул рукой, — торговал с благословения игумена и больше ему в карман, чем себе. А что для игумена взято — то свято. И пьянство — ерунда. Не один я пил. Платон больше моего пьет. Но Платон — умник, молчун, а Паис, я — дурак, болтун. Хлебну и пошел с каждым встречным да поперечным трепать: в монастыре живет не братия, а шатия… Вот за это турнули меня подальше от людей, к елкам да соснам.
— Как выскребся оттуда?
— Благодаря вас.
— На-ас?.. Интересно.
— Да, вас, большевиков. Благодаря вашей революции. Как сделалась она — по всем тюрьмам начали ломать решетки, сбивать замки, освобождать узников. Все получили волю. И мы — заключенные чернецы — тоже потребовали себе волю. Нам говорят: революция — дело мирское, для мирян, а к монахам не имеет отношения. Тут я цоп ножницы, отхватил себе всю гриву и бросил ее: вот он монашеский сан. Мне он противен, как черту ладан. Теперь я мирянин, большевик… Расступись! Иду на волю, к товарищам! И ушел.
— Отпустили?
— Как видишь. Большевиком пронял их. Ужасно боятся большевиков.
— А зачем сюда? — выспрашивал Федот.
— На покаянье. Раньше перед богом каялся, а теперь перед народом хочу. Не бога обманывал я, а народ, у него выманивал денежки, перед ним виноват.
Федотка рассказал, как заводской поп требовал от него покаяния перед народом, в церкви. Монах Паис задумался над этим, потом сказал:
— Давай утешим батюшку — придем в храм и расскажем всенародно, откуда добывали святые камешки!
Федот согласился. Ему давно хотелось сбросить ложь со своей души, и вот для этого подоспел такой удобный случай.
Монастырь жил по-прежнему, по-дореволюционному: каждый день звонили колокола, шли богослужения. Богомольцев стало поменьше — революция пошатнула у многих веру в бога, но было достаточно, чтобы весь монастырский, двор постоянно чернел от них.
В первое же воскресенье монах Паис и Федот Губанов отправились в монастырь. Они не скрывали, зачем идут, и это привлекло много заводского народу.
Двор в монастыре был, как рыбный садок, народ уже кишел в нем. От уха к уху перепархивал шепоток: монастырь будут критиковать, один монах будет снимать рясу.
