Монахи узнали своего недостойного брата Паисия, косились на него, Истукар показывал ему язык, строил бесовские рожи, но никто не подходил, не заговаривал.
— Это они не хотят скверниться об меня, — шамкал Паисий Федоту. — Неизвестно еще, кто черней, кто кого вымажет.
Отошла служба в соборе, народ повалил во двор. Особо много сгрудилось его у «святого» источника, который был столько же «свят», сколь и камешки из Вогулки: вода шла по трубе от той же реки, где пил и купался скот.
Паисий и Федот перемигнулись: начинаем? Начинаем! Федоткины дружки, все обдумавшие и приглядевшие заранее, прикатили от монастырского склада пустую бочку, поставили ее вверх дном и вознесли на нее монаха Паисия. Народ притих.
— Православные граждане, миряне, товарищи, большевики, услышьте все меня! — заговорил Паис громко, раздельно, как проповедь. — Сорок лет был я монахом этого монастыря. И не видел здесь ни правды, ни святости. Все монахи лентяи, грехотворцы, обманщики. И я лентяй, грехотворец, обманщик. Вон монах Платон торгует святыми камешками. Раньше базарил я. Никакие они не святые, а самые поганые, от реки Вогулки, где их топчут и всяко грязнят и люди, и звери, и скоты. Камни эти возил мне Федот Губанов. Вот он!
— Верно, возил! — крикнул Федот.
А Паисий встал на колени и закричал, бия себя в грудь кулаками:
— Прости меня, православный русский народ! Облегчи мою душу! Каюсь! Каюсь!
— Анафема богохульнику Паису! Анафема слуге дьявола! — закричали монахи.
— Не боюсь вашей анафемы. Выдумка она, устрашение для дураков! — Паис вскочил на ноги, сдернул рясу с камилавкой и бросил монашеской братии под ноги. — Возьмите окаянную, ненавистную, яко кандалы каторжнику! — Затем повернулся к заводским рабочим, которые стояли отдельной группой: — Видели? Теперь я безбожник, монах-расстрига, теперь я к вам. Вы — мое прибежище и заступа. — Монах повел взглядом по толпе, заметил Платона и закричал: — Монах Платон, мой брат во грехе, открой кладовую, где хранишь святые камни!
— Никакой кладовой нету. Враки говоришь, поношение православной веры и монастырской братии! — рыкнул Молчун.
— Есть. — Паис соскочил с бочки. — Расступись, народ! Правда идет! — Перед ним расступились, он подошел к каменным монастырским складам с железными дверями и дернул один из многих замков, большой круглый, в точности пудовая гиря. — Открывай, брат Платон!
Не открыть было невозможно: толпа в несколько сот человек требовала:
— Открывай!
Платон снял замок, распахнул дверь, и стала хорошо видна на полу кладовой большая груда ярких, вымытых, высушенных «святых» камешков.
Народ сперва ахнул от удивления, потом заговорил:
— Как в банке хранят, за железной дверью, под пудовым замком.
— Будто золото.
— Они и есть золото. За каждый осколочек, за каждую крупинку брали денежки.
Народ теснился у кладовой. Монах Паис не стал ждать, когда все наглядятся, наговорятся — свое дело он сделал, — и ушел из монастыря с заводскими рабочими.
Расстрига Паис поселился у Губановых. На всех антирелигиозных митингах в округе он рассказывал про монашеские проделки. В монастыре стало тише. Большой колокол не колебал горы и леса на двадцать километров вокруг. Сильно убавилось богомольцев. Звонил один маленький колоколец, которым сзывали на молитву только свою братию.
— Чего он блямкает каждое утро и вечер? — спросил Федот Паиса.
— На моленье зовет.
— О чем же молятся они?
— Да все об одолении врагов.
— Кого, каких?
— Вас, большевиков, и прочих безбожников.
— Откуда знаешь?
— Как не знать. Сорок лет выжил с ними. Дружков, доброжелателей имею там. Видаемся потихоньку. Есть охотники к вам прислониться.
— Сведи меня с ними! — попросил Федот.
— Попробую.
Встреча с монахами была ночью, за монастырской стеной, в лесу. Разговор начал Губанов:
— Что, отцы, скажете?
— Братия денно и нощно ждет белых, — начал один.
— Каждодневно служит молебствия об избавлении от вас, — добавил второй. Их было двое.
— Нас?..
— Да, да, красных. Устраивают тайные свидания с мирянами. Подбивают простолюдинов встать на защиту православной веры.
— Готовятся к приему белых, шьют новые облачения.
— О-го, далеко зашло. Может, и оружие есть у них?
— Этого нет.
— Может, воинов собирают?
— Не видно.
— Может, заговор?
— Не то чтобы заговор, а большое сочувствие врагам вашим.
— У всей братии?
— Что братия… овцы. Куда понудит их пастырь-игумен, туда и бегут.
— А вы, отцы, куда клонитесь?
— К Советам. Готовы на любую работу.
— Чем плохо здесь, в монастыре? За что возлюбили Советы?
— Отжили монастыри свое время, не надобны. Зачем нам быть притчей во языцех, черной вороной в гусином стаде. Мы еще не стары, в силах, способны на всякую работу. И в монастырях не все только молятся, есть и такие, кому окстить себя некогда: хлебопашцы, огородники, конюха, повара. Мы из таких, работные. Нам в мирянах вольготней будет. Поспособствуй, замолви за нас словечко в Совете!
Федот пообещал замолвить. Договорились о новой встрече и разошлись.
